— Если только он не притворяется, — сказала женщина, глядя на молодого человека с нежностью более сведущего человека.
— Это, конечно, меняет дело, — насмешливо произнес юноша.
— Так вы берете кресло? — спросил Беркин.
— Да, берем, — ответила женщина.
Они направились к продавцу, красивый, но жалкий юноша плелся позади.
— Вот оно, — показал Беркин. — Сами донесете или оставить ваш адрес?
— Фред донесет. Пусть что-нибудь сделает для дома.
— Пусть хоть на что-нибудь сгодится, — с мрачным юмором произнес Фред, забирая кресло у продавца, — грациозные движения юноши были в то же время какими-то подобострастными, жалкими.
— Удобное кресло для мамочек, — отметил он. — Только жестковато — надо подушку положить. — И он поставил кресло на каменный настил.
— Разве оно не кажется вам красивым? — рассмеялась Урсула.
— Конечно, кажется, — сказала женщина.
— Вы хоть присядьте разок, раз уж его купили, — предложил юноша.
Урсула покорно села в кресло посреди рынка.
— Очень удобное, — сказала она. — Только жесткое. Сядьте сами, — предложила она молодому человеку. Но он отвернулся с грубоватой неуклюжестью, глянув на Урсулу живыми, яркими глазами проворной мыши.
— Не надо его баловать, — объяснила женщина. — Он не привык рассиживаться в креслах.
Молодой человек сказал, пряча усмешку:
— Зато привык таскать.
Они приготовились расходиться. Женщина поблагодарила их:
— Спасибо за кресло. Послужит — пока не развалится.
— Держи его как украшение, — посоветовал молодой человек.
— До свидания, до свидания, — попрощались Урсула и Беркин.
— Удачи вам, — сказал молодой человек и отвернулся, старательно избегая встречаться взглядом с Беркином.
Две пары разошлись в разные стороны. Урсула прижалась к плечу Беркина. Когда они отошли на некоторое расстояние, она оглянулась: юноша шел рядом с полной молодой женщиной, у которой был такой легкий характер. Его брюки волочились по земле, а двигался он так, словно ему хотелось быть как можно незаметнее, — он испытывал еще большее чувство неловкости теперь, когда тащил, прижав спинкой к груди, изящное старое кресло, а четыре стройные конической формы ножки свисали, находясь в опасной близости от гранитной брусчатки тротуара. И даже в такой ситуации он выглядел сам по себе, одинокий, как быстрая, живучая мышь. В его неестественной красоте жителя подземелья было что-то отталкивающее.
— Какие они странные! — сказала Урсула.
— Они дети, — отозвался Беркин. — Вспоминаются слова Иисуса: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю»[114].
— Но они не кроткие, — возразила Урсула.
— Кроткие. Не могу объяснить, но это так.
Они подождали трамвая. Урсула села наверху и смотрела оттуда на город. Сумерки понемногу заполняли пустоты между жмущимися друг к другу домами.
— И они наследуют землю? — спросила она.
— Да — они.
— А нам тогда что делать? — настаивала Урсула. — Мы не похожи на них, правда? Ведь мы не кроткие?
— Нет, не кроткие. Будем ютиться в оставленных щелочках.
— Ужас какой! — воскликнула Урсула. — Не хочу я ютиться в щелях.
— Не волнуйся зря, — успокоил ее Беркин. — Они дети человеческие, им по душе рынки и уличные перекрестки. Будет много свободного места.
— Весь мир, — сказала она.
— Ну, не весь… но некоторые места найдутся.
Трамвай медленно полз в гору — там уродливое скопление унылых, серых домов казалось адским зрелищем — холодным, угловатым. Они сидели и смотрели. Вдали яростно пылал закат. Было холодно, все вокруг казалось ничтожным, съежившимся — просто конец света.
— Меня это не трогает, — заявила Урсула, глядя на отвратительное зрелище. — Оно не имеет ко мне никакого отношения.
— Больше не трогает, — сказал Беркин, держа ее руку. — Нет нужды это видеть. Каждый идет своим путем. В моем мире — залитые солнцем огромные просторы…
— Да, любимый! — воскликнула она, еще теснее прижимаясь к нему на глазах у остальных пассажиров.
— Мы будем скитаться по земле, — продолжал Беркин, — и увидим неизмеримо больше этого жалкого местечка.
— Но я не хочу наследовать землю, — сказала Урсула. — Ничего не хочу наследовать.
Беркин положил свою руку поверх ее рук.
— Как и я. Хочу быть лишенным наследства.
Урсула сжала его руку.
— Нам ничего не нужно, — объявила она.
Беркин сидел неподвижно и смеялся.
— Поженимся и покончим со всем этим, — прибавила она.
Он опять рассмеялся.
— Жениться — один из способов от всего освободиться, — заключила она.
— И возможность обрести весь мир, — уточнил он.
— Другой мир, да, — со счастливым видом сказала она.
— Может, еще Джеральд… и Гудрун… — замялся Беркин.
— Как получится. Что толку беспокоиться? Мы ведь не можем их изменить.
— Конечно, нет, — согласился он. — Нельзя даже пробовать — пусть и с самыми лучшими намерениями.
— Но ты хочешь на них надавить? — спросила Урсула.
— Возможно, — сказал он. — Зачем ему быть свободным, если это не в его натуре?
Урсула немного помолчала.
— В любом случае мы не можем сделать его счастливым, — сказала она. — Это он должен сделать сам.
— Конечно. Но нужно же общаться с другими людьми, иметь окружение?
— Зачем? — спросила она.
