— Думаю, у меня их просто нет, — ответил он.
— Вот как! — И Гудрун мрачно засмеялась.
А Беркину показалось, что своим прикосновением она как бы убила Джеральда.
— А все-таки, — воскликнула Гудрун, — давайте выпьем за Британию… давайте выпьем за Британию.
Казалось, в ее голосе звучит безнадежное отчаяние. Джеральд рассмеялся и наполнил бокалы.
— Мне кажется, — сказал он, — Руперт имел в виду, что в англичанах должен умереть национализм, тогда они смогут существовать как независимые личности и…
— Наднациональные, — вставила Гудрун и, состроив ироническую гримасу, подняла бокал.
На следующий день они добрались до маленькой станции Хохенхаузен, конечного пункта крошечной железной дороги, протянутой в долине. Все утопало в снегу — в белой, безупречной колыбели из снега — свежего, морозного, засыпавшего черные утесы и серебристые просторы под голубыми небесами.
Они ступили на открытую платформу, со всех сторон окруженную снегом, и Гудрун съежилась, словно ее сердце сковал холод.
— Боже, Джерри, — сказала она, с неожиданной интимностью обращаясь к Джеральду. — Ты добился своего.
— О чем ты?
Гудрун слабым движением руки обвела пространство вокруг.
— Только взгляни!
Казалось, она боится идти дальше. Джеральд рассмеялся.
Они находились в самом центре горного массива. Сверху, со всех сторон нависали белоснежные складки снега — в этой долине каждый выглядел маленьким, беспомощным под безоблачным ясным небом; здесь все невероятно ярко сверкало — вечное и безмолвное.
— Тут чувствуешь себя маленькой и одинокой, — сказала Урсула — повернувшись к Беркину, она положила руку на его плечо.
— Не жалеешь, что приехала сюда? — спросил Джеральд у Гудрун.
Ее лицо выражало сомнение. Они спустились с платформы, прокладывая дорогу между сугробами.
— Просто чудо, — сказал Джеральд, с наслаждением вдыхая воздух. — Вот наши сани. Пройдем немного — вверх по дороге.
Все еще пребывая в нерешительности, Гудрун бросила тяжелое пальто на сани, то же сделал и Джеральд, и они отправились в путь. Вдруг женщина вскинула голову, натянула шапку на уши и бросилась бежать по снежной дороге. Ярко-синее платье развевалось на ветру, плотные алые чулки резко выделялись на белом фоне. Джеральд смотрел ей вслед: казалось, она бежит навстречу своей судьбе, оставив его позади. Он дал ей отбежать на некоторое расстояние, а потом, размяв конечности, пустился вслед.
Повсюду снежное безмолвие. Снег толстой шапкой лежал на широких крышах тирольских домов, утопавших в снегу по самые окна. Крестьянки в широких, длинных юбках, в платках, повязанных крестом на груди, и теплых ботах поворачивались и глядели вслед легконогой решительной девушке, проворно убегавшей от мужчины, который нагонял ее, но не мог победить.
Компания миновала гостиницу с раскрашенными ставнями и балконом; несколько коттеджей, наполовину похороненных в снегу; засыпанную снегом, тихо спящую мельницу у крытого моста, перекинутого через невидимый ручей, который они перешли по нетронутому глубокому снегу. Обычная тишина и ослепительная белизна вселяют бодрость, подталкивают к безумствам. Но полная, гробовая тишина ужасна, она пугает, наполняет душу одиночеством, замораживает сердце.
— Несмотря ни на что, здесь чудесно! — сказала Гудрун, глядя Джеральду в глаза странным и многозначительным взглядом. Его сердце радостно забилось.
— Хорошо, — отозвался он.
Казалось, по всем его членам пробежал сильный электрический разряд, мускулы напряглись, руки налились силой. Гудрун и Джеральд быстро шли по заснеженной дороге, границы которой были отмечены сухими ветвями деревьев, растущих через определенные промежутки. Они были независимы друг от друга — как разные полюсы мощной энергии — и чувствовали в себе достаточно сил, чтобы забираться в трудные места и возвращаться назад.
Беркин и Урсула тоже шли по снегу. Беркин уложил багаж, и сани тронулись. Урсула была возбуждена и счастлива, часто оборачивалась и хватала Беркина за руку, только чтобы убедиться, что он рядом.
— Такого я не ожидала, — сказала она. — Здесь просто другой мир.
Они вышли на заснеженную поляну. Здесь их нагнал возница с санями, колокольчики звонко разрезали тишину. Только через милю они увидели Гудрун и Джеральда, те стояли на крутом склоне возле розоватого, до середины занесенного снегом храма.
Потом они на санях преодолели глубокий овраг, над которым стеной возвышались черные утесы, — протекавшая внизу речка была погребена под снегом, а над всем этим простиралась мирная синева небес. Они проехали по крытому мосту, гулко стуча по доскам, потом снова по снегу, поднимаясь все выше и выше; возница шел рядом с санями, пощелкивая кнутом и выкрикивая что-то непонятное, вроде «ху-ху», но лошади шли резво. Мимо проплывали стены скал, но вот открылся просвет между скалами и снежной массой, и сани въехали в него.
Они продолжали ехать в гору, ощущая холодное великолепие дня, безмерную тишину гор и слепящий блеск заснеженных склонов.
