— Чудесно! — поддержала Гудрун. — Джеральд только что за чем-то вышел. Урсула, ты, думаю, страшно устала?
— Не очень. Но выгляжу, наверное, как чучело?
— Вовсе нет. Свежа как роза. Мне безумно нравится твоя меховая шапка. — Она внимательно оглядела Урсулу, отметив свободное мягкое пальто с воротником из густого мягкого светлого меха и такую же меховую шапочку.
— Что я? Вот ты! Видела бы ты себя!
Гудрун приняла беззаботный, равнодушный вид.
— Тебе нравится? — спросила она.
— Просто великолепно! — воскликнула Урсула — возможно, с толикой иронии.
— Решайте, куда идем — вверх или вниз, — сказал Беркин. Рука Гудрун лежала на плече Урсулы, в таком положении сестры стояли на полпути к первой лестничной площадке, загораживая другим проход и развлекая сценой встречи всех, кто находился в холле, — от швейцара до тучного еврея в черной одежде.
Молодые женщины неспешно пошли вверх в сопровождении Беркина и служащего гостиницы.
— Второй этаж? — спросила Гудрун, оглядываясь через плечо.
— Третий, мадам, — лифт к вашим услугам! — ответил служащий, рванувшись к лифту, чтобы опередить женщин. Но они, не обращая на него внимания и продолжая болтать, продолжали подниматься по лестнице. Огорченный коридорный последовал за ними.
Удивительна была эта степень восторга сестер от встречи. Как будто они встретились в изгнании и объединили свои силы в борьбе с миром. Беркин смотрел на них с недоверием и восхищением.
Когда женщины приняли ванну и переоделись, пришел Джеральд. Он весь сверкал, как снег на морозе.
— Пойди покури с Джеральдом, — предложила Урсула Беркину. — Хочу поболтать с Гудрун.
Расположившись в номере Гудрун, сестры говорили о тряпках и жизни. Гудрун рассказала Урсуле об услышанном в кафе письме Беркина. Урсулу это потрясло и напугало.
— Где это письмо? — спросила она.
— У меня, — ответила Гудрун.
— Ты ведь отдашь его мне?
Прежде чем ответить, Гудрун выдержала паузу:
— Ты действительно этого хочешь, Урсула?
— Мне надо его прочесть, — сказала Урсула.
— Конечно, — был ответ.
Даже сейчас она не могла признаться Урсуле, что хотела бы сохранить письмо как памятную вещь или символ. Но Урсула все понимала, и это ее совсем не радовало. Так что эта тема больше не затрагивалась.
— Что вы делали в Париже? — спросила Урсула.
— Все как обычно, — лаконично ответила Гудрун. — Провели чудесный вечер в мастерской Фанни Бат.
— Вот как! Ты была там с Джеральдом? А кто еще был? Расскажи подробнее.
— Да, собственно, нечего рассказывать. Ты ведь знаешь, что Фанни по уши влюблена в этого художника — ну, Билли Макфарлейна. Он пришел, и потому Фанни на расходы не скупилась — была щедра как никогда. Вечеринка удалась на славу. Все, естественно, напились, но, что интересно, не так, как вся эта лондонская сволочь. Главное — там были действительно значительные люди, вот откуда различие. Пришел один румын, замечательный парень. Напился в стельку, залез на самый верх деревянной лестницы и произнес удивительную речь — правда, Урсула, это было необыкновенно! Начал он на французском: «La vie, c’est une affaire d’âmes impériales»[128] — исключительной красоты голос, и сам очень привлекательный, — но потом перешел на румынский, и его перестали понимать. Но Дональд Гилкрист просто обезумел. Он швырнул на пол бокал и объявил: Бог свидетель — он рад, что появился на свет, жить — это чудо! И знаешь, Урсула, это правда. — И Гудрун засмеялась несколько деланым смехом.
— А как Джеральд чувствовал себя в такой компании? — поинтересовалась Урсула.
— Джеральд! Расцвел, как одуванчик под солнцем. Он один — целая вакханалия, если в ударе. Чью только талию он не обнимал! Да он собирает женщин, как урожай! Там не было ни одной, способной ему отказать. Просто поразительно! Ты можешь это понять?
Урсула задумалась, но вскоре в ее глазах заплясали озорные огоньки.
— Да, могу. Ведь он во всем идет до конца.
— Идет до конца? Пожалуй! — воскликнула Гудрун. — Но я говорю правду, Урсула, каждая женщина из присутствующих пошла бы с ним. Даже Фанни Бат, а ведь она по-настоящему влюблена в Билли Макфарлейна! Ничему прежде я так не удивлялась! И скажу тебе, позже мне казалось, я замещаю полную комнату женщин. Я была собой не больше, чем королевой Викторией. Зато была всеми женщинами сразу. Поразительно! Подумать только — на этот раз я поймала в сети султана…
Глаза Гудрун горели, щеки раскраснелись, она выглядела странно — в ней было что-то экзотичное, сатирическое. В Урсуле это вызывало восхищение и одновременно беспокойство.
