В темноте, когда они остались одни, Урсула почувствовала, как ей передается идущая от Беркина разнузданность. Такая перемена тревожила ее, вызывала неприязнь. Ну почему он так изменился?!
— Что это? — спросила она со страхом.
Молчание. Только сверкает во мраке лицо — новое, пугающее. Первым порывом было оттолкнуть его, освободиться от притягательности этой насмешливой, животной чувственности, но она уже попала под эти чары, ей хотелось покориться ему, посмотреть, что будет дальше. Что он приготовил ей?
Он был чертовски привлекателен и в то же время внушал отвращение. Язвительная непристойность его лица, отражавшаяся в сузившихся глазах, вызывала у нее желание укрыться, спрятаться и следить за ним из укрытия.
— Что с тобой? — вновь потребовала ответа Урсула; в душе ее с неожиданной силой и враждебностью закипала злоба.
Пляшущие огоньки в глазах Беркина слились в один, когда он взглянул на Урсулу. Веки его сомкнулись с легким оттенком презрения. Когда они вновь поднялись, в глазах мужчины горела все та же безжалостная похоть. И Урсула сдалась — пусть все будет как он хочет. В его неожиданной распущенности была пугающая и в то же время пикантная привлекательность. Но ему свойственно чувство ответственности — надо посмотреть, что будет дальше.
Уже засыпая, она поняла: им можно делать все, что захочется. Зачем лишать себя того, что может доставить наслаждение? Что является унизительным? Да кого это волнует? Унизительные вещи существуют, но в другой реальности. В Беркине не было ни застенчивости, ни сдержанности. Но разве не ужасно, когда мужчина, способный подняться до высот духа, может быть — тут она отдалась во власть собственным мыслям и воспоминаниям, потом прибавила — таким животным? Да они оба были необузданными животными — какое падение! Урсула поморщилась. А почему бы и нет? Ей понравилось. Почему не стать животными, почему не испытать все, что возможно? Урсула переживала настоящее торжество. Она была несдержанна и бесстыдна. Как замечательно быть полностью раскованной! Не осталось ничего запретного, чего бы она ни испытала. И все же она не потеряла самообладания — осталась самой собой. А почему бы и нет? Зная все, становишься свободной, — ни одну сомнительную, постыдную вещь она теперь не отвергала.
Гудрун, наблюдавшая за Джеральдом в гостиной, вдруг подумала: «Ему нужно иметь как можно больше женщин — такова его натура. Нелепо склонять такого человека к моногамии — по своей натуре он полигамен».
Эта мысль пришла к Гудрун невольно и в какой-то степени ее потрясла. Как если бы она увидела вновь начертанные на стене «Mene! Mene!»[147]. И все же это было так. Казалось, чей-то голос произнес эти слова так ясно, что на мгновение Гудрун подумала, не наитие ли это свыше.
— Так и есть, — сказала она себе.
Гудрун понимала, что всегда это знала. Подсознательно знала. Однако должна держать это в тайне — даже от себя. Пусть это будет секретом, который знает только она одна и то не всегда себе в этом признается.
В ней вспыхнуло желание начать с ним борьбу. Один из них победит. Кто? Ее душа ожесточилась, налилась силой. Гудрун почти смеялась над своей самоуверенностью. Это пробудило в ней острую, смешанную с легким презрением жалость к Джеральду: какая же она жестокая!
Разошлись рано. Профессор и Лерке пошли в бар выпить. Оба смотрели, как Гудрун поднимается наверх.
— Eine schöne Frau[148], — сказал профессор.
— Ja![149] — кратко подтвердил Лерке.
Джеральд прошел к окну своей особенной — волчьей — походкой, наклонился, посмотрел наружу, выпрямился и повернулся к Гудрун — в глазах его зажглась неясная усмешка. Гудрун он показался очень высоким, на светлых сросшихся бровях поблескивали искорки.
— Ну, как тебе все это? — спросил Джеральд.
Казалось, он непроизвольно посмеивается про себя.
Гудрун взглянула на него. Для нее он был не человеком, а феноменом — неким безумно честолюбивым существом.
— Очень понравилось, — ответила она.
— А кто особенно понравился? — поинтересовался он, возвышаясь над ней, его короткие, жесткие волосы блестели.
— Кто особенно? — переспросила Гудрун; ей хотелось ответить на его вопрос, но было трудно собраться с мыслями. — Трудно сказать. Слишком уж мало мы знакомы. А тебе кто понравился?
— Даже не думал. Никто не понравился, все безразличны. Хотелось знать твое мнение.
— Зачем тебе? — спросила она, побледнев. Неясная, бессознательная улыбка в его глазах стала еще явственнее.
— Просто хотелось знать, — ответил Джеральд.
Гудрун отвернулась, разрушив чары. Она чувствовала, что каким-то непонятным образом он с каждой секундой набирает над ней власть.
— Пока ничего не могу тебе сказать, — сказала она.
Гудрун подошла к зеркалу, чтобы вынуть из волос шпильки. Каждый вечер она некоторое время проводила перед зеркалом, расчесывая свои прекрасные черные волосы. Без этого ритуала не проходил ни один вечер.
