Огромные темные волны колыхались в мозгу — Джеральд с трудом удерживался на ногах. Ужасная слабость охватила его, он чувствовал, что сейчас рухнет на пол. Скинув одежду, Джеральд упал на кровать, как крепко перебравший человек, — тьма накатывала и отпускала, словно темное, неспокойное море. Некоторое время он пребывал в бессознательном состоянии, отдавшись на волю этой жуткой, странной качки.
Прошло изрядное количество времени, прежде чем Гудрун тихо соскользнула с кровати и подошла к нему. Джеральд лежал неподвижно, отвернувшись к стене. Он ничего не сознавал.
Она обняла его застывшее в ужасе, бесчувственное тело и прижалась щекой к крепкому плечу.
— Джеральд, — шепнула она. — Джеральд!
Никаких перемен. Гудрун обняла его — груди давили на плечи, она целовала его тело через пижамную куртку. Что произошло? Он лежал как неживой. Сбитая с толку, Гудрун проявляла настойчивость, она делала все, чтобы он заговорил.
— Джеральд, дорогой! — шептала она и, склоняясь над ним, целовала в ухо.
Теплое дыхание ласкало, дразнило ухо и понемногу снимало напряжение. Гудрун чувствовала, как тело мужчины расслабляется, утрачивает жуткую, неживую скованность. Она массировала его руки, ноги, мышцы, порывисто ласкала все тело.
Горячая кровь вновь побежала по его жилам, конечности оттаяли.
— Повернись ко мне, — прошептала Гудрун, измученная своим упорством и конечной победой.
Наконец Джеральд вновь обрел теплоту и гибкость, повернулся к ней и заключил в объятия. Почувствовав нежность ее плоти, восхитительную, чудесную нежность, он еще крепче сомкнул руки на податливом теле. Казалось, женщина сломалась и полностью находится в его власти. Теперь его воля стала твердой и несокрушимой, как алмаз, ничто не могло встать у него на пути.
Его страсть — неуемная, страшная, обезличенная — была для нее кошмаром. Гудрун чувствовала, что это ее убьет. Ее убивали.
— Боже мой! — кричала она, терпя в его объятиях невыносимые страдания и чувствуя, как уходит жизнь. Только когда он целовал, успокаивал ее, жизнь медленно возвращалась к ней, словно она действительно только что умирала.
«Я умру? Умру?» — задавала она себе один и тот же вопрос.
Но ни ночь, ни он не давали ей ответа.
И все же на следующий день в той части ее тела, что осталась неразрушенной, сохранилась глухая враждебность. Однако Гудрун не уехала, больше не говорила на эту тему и продолжала отдыхать. Джеральд почти не оставлял ее одну, он следовал за ней, как тень, как сама судьба: постоянное — «это можно», а «это нельзя». Иногда он брал верх, она же почти исчезала, стелясь у самой земли, как стихший ветерок; иногда все было наоборот. Шла непрерывная борьба с переменным успехом — если один погибал, другой мог существовать, один утверждался за счет другого.
«В конце концов я уйду от него», — сказала себе Гудрун.
«Я смогу расстаться с ней», — сказал себе Джеральд в приступе страдания.
Он и правда решил освободиться — даже приготовился уехать и тем заставить ее признать поражение. Но тут впервые его воля дала сбой.
«Куда мне ехать?» — спросил он себя.
«Ты способен быть независимым?» — Джеральд наступил на собственную гордость, задав себе этот вопрос.
«Независимым!» — повторил он.
Ему казалось, что Гудрун полностью независима, самодостаточна, закрыта и находится точно на своем месте как предмет из комплекта. Когда он мог спокойно, логически мыслить, то признавал это и соглашался с тем, что она вправе быть закрытой, самодостаточной, ничего не желать. Джеральд понимал это и допускал, единственное, чего ему не хватало, — сделать усилие и стать самому таким же самодостаточным. Он знал, что ему нужно только напрячь волю и сосредоточиться на себе, сконцентрироваться, стать как камень — непроницаемый, законченный, обособленный.
Это знание погрузило его в страшный хаос. Хотя умозрительно он стремился к независимости, к свободе, но душевных сил у него для этого не хватало и взять их было негде. Джеральд понимал, что ему прежде всего надо покончить с зависимостью от Гудрун, отпустить ее, если она хочет уйти, ничего не требуя и не заявляя на нее никаких прав.
Но, отпустив Гудрун, он останется один, в полнейшей пустоте. Разум померк при этой мысли. Да, это будет полная пустота. Есть еще вариант — сдать позиции, начать заискивать перед ней. В конце концов, ее можно убить. Или измениться самому — стать равнодушным, бесцельным, распущенным, непостоянным. Но он слишком серьезный по натуре — не настолько веселый или артистичный, чтобы предаться легкомысленному разгулу.
