Вскоре пришел Джеральд. Гудрун знала, что он нигде не задержится. Теперь она редко оставалась одна, Джеральд сковывал ее, как мороз, медленно убивал.
— Ты что, одна сидишь в темноте? — спросил он. Уже по тону Гудрун поняла, что он недоволен, — ему не нравилась та изоляция, в какой она предпочитала пребывать. Тем не менее, ощущая неотвратимость происходящего, Гудрун доброжелательно с ним заговорила.
— Хочешь, зажгу свечи? — спросила она.
Джеральд ничего не ответил, только подошел и встал рядом в темноте.
— Взгляни, какая чудная звезда — вон там. Знаешь, как она называется?
Он присел рядом, чтобы увидеть звезду из низкого окна.
— Не знаю. Но она прекрасна.
— Ведь правда? Видишь, как она переливается разными цветами — ее блеск великолепен…
Они замолчали. Не говоря ни слова, Гудрун неторопливо опустила одну руку ему на колено, а другой — коснулась его руки.
— Тоскуешь по Урсуле? — спросил Джеральд.
— Нисколько, — ответила она. И медленно прибавила: — Ты сильно меня любишь?
Джеральд весь напрягся.
— А ты как думаешь? — задал он встречный вопрос.
— Не знаю, — был ее ответ.
— И все же? — настаивал он.
Воцарилось молчание. Наконец из темноты донесся твердый и бесстрастный голос:
— Думаю, не очень сильно. — Голос звучал спокойно, почти легкомысленно.
При звуке этого голоса сердце его словно покрылось льдом.
— Почему это я не люблю тебя? — спросил Джеральд — он как бы и признавал справедливость обвинения и в то же время ненавидел ее за это.
— Сама не знаю — я была добра к тебе. Ты был в ужасном состоянии, когда пришел ко мне.
Сердце Гудрун колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди, но сама она оставалась сильной и безжалостной.
— Когда я был в ужасном состоянии? — потребовал он ответа.
— Когда впервые пришел ко мне. Тогда я должна была помочь. Но наши отношения никогда не были любовью.
Ее слова «наши отношения никогда не были любовью» отозвались в нем бешенством.
— Почему тебе так нравится повторять, что между нами нет любви? — Голос Джеральда звенел от гнева.
— Ты ведь не думаешь, что любишь меня, правда? — спросила она.
Он молчал, охваченный холодным гневом.
— Ты ведь не думаешь, что можешь меня любить? — повторила она почти с издевкой.
— Да, не думаю, — ответил он.
— И ты знаешь, что никогда не любил меня, ведь так?
— Я не знаю, что ты подразумеваешь под словом «любить», — сказал Джеральд.
— Нет, знаешь. Ты прекрасно знаешь, что никогда меня не любил. Или любил?
— Нет, — ответил он, подстрекаемый бесплодным духом честности и упрямства.
— И никогда не полюбишь, верно?
Как трудно вынести ее дьявольское спокойствие!
— Да, — сказал Джеральд.
— Тогда какие у тебя претензии? — спокойно сказала Гудрун.
Джеральд не отвечал, переживая холодную ярость, страх и отчаяние. «Если б я только мог убить ее, — шептало сердце. Если б я только мог убить ее, я был бы свободен».
Ему казалось, что лишь смерть разрубит этот гордиев узел.
— Почему ты мучаешь меня? — спросил он.
Гудрун обвила руками его шею.
— Ах, я совсем не хочу тебя мучить, — произнесла она с жалостью, словно успокаивала ребенка. От такого оскорбления у него кровь застыла в жилах, он утратил чувствительность. Она же по-прежнему обнимала его за шею — этот жест как бы символизировал жалость. Но ее жалость была холодна как камень, в ее глубине таилась ненависть к мужчине, страх оказаться в его власти, которой она постоянно должна противодействовать.
— Скажи, что любишь меня, — молила она. — Скажи, что будешь любить вечно — будешь? Будешь?
Только голос добивался любви, чувства же Гудрун были прямо противоположные — холодные и разрушительные. Но властное «будешь» продолжало настаивать.
— Скажи, что всегда будешь меня любить, — упрашивала она. — Скажи, даже если это неправда, — скажи, Джеральд, скажи.
— Я всегда буду любить тебя, — повторил он за женщиной, мучительно выдавливая из себя эти слова.
Гудрун быстро его поцеловала.
— Вообразила, что ты сказал правду, — с добродушной насмешкой произнесла она.
Джеральд стоял как побитый.
— Попробуй любить меня чуточку больше, а хотеть чуточку меньше, — сказала Гудрун, и в этих словах презрения было столько же, сколько и мягкой просьбы.
Тьма волнами накатила на его сознание, огромные волны заливали мозг. Джеральду казалось, что его унизили в самом главном, сделали из него ничтожество.
— Намекаешь на то, что не хочешь меня? — спросил он.
— Ты слишком настойчив, в тебе мало такта, тонкости. Ты слишком грубый — ты ломаешь меня, опустошаешь — это отвратительно.
— Отвратительно? — переспросил он.
— Да. Тебе не кажется, что теперь, когда Урсула уехала, я могу рассчитывать на отдельную комнату? Можно сказать, что нам нужна гардеробная.
— Поступай как знаешь — если хочешь, можешь совсем уехать, — с трудом выговорил Джеральд.
— Конечно, могу, — ответила Гудрун. — Как и ты. Можешь уехать в любое время — даже без предупреждения.
