Думать так было утешительно для Беркина. Если человечество зашло в тупик, истратило все свои ресурсы, вечный творец произведет на свет другой род, более совершенный, более удивительный; появятся новые прекрасные существа, они-то и станут развивать дальше творческое начало. Игра никогда не кончится. Тайна созидания неисчерпаема, безошибочна, неистощима, вечна. Приходят и уходят племена, исчезают целые виды, и каждый раз появляется что-то новое, более прекрасное или столь же прекрасное, но всегда нечто неожиданное. Источник чистый и непостижимый. Он безграничен. Он — порождение чудес, и когда возникает необходимость, создает абсолютно новые роды и виды, новые формы сознания, новые телесные формы, новые единицы бытия. Быть человеком — это так мало по сравнению с возможностями этой творческой тайны. Но то, что биением собственного сердца ты обязан великой тайне, — прекрасно, невыразимо прекрасно. Человек ты или нет — неважно. Идеальный пульс стучит, говоря о новых, невообразимых существованиях, удивительных, еще не рожденных видах.
Вернувшись, Беркин вновь пошел к Джеральду. Он вошел в комнату и сел на кровать. Мертвый, мертвый и холодный!
От того, кто был Джеральдом, отклика не было. Непонятная, окоченевшая, ледяная субстанция — и все. И все!
Чувствуя страшную усталость, Беркин пошел улаживать необходимые формальности. Он делал все спокойно, без суеты. Произносить громкие слова, проклинать судьбу, впадать в трагизм, устраивать сцены уже поздно. Лучше проявлять спокойствие, нести в душе терпение и благость.
Но когда Беркин вновь, по зову сердца, зашел вечером в комнату, где в окружении свечей лежал Джеральд, что-то вдруг сжалось у него в груди, свеча, которую он держал в руках, едва не упала, и он, издав странный, хныкающий звук, разразился потоком слез. Он сел на стул, рыдания сотрясали его. Пришедшая следом Урсула в ужасе отшатнулась: голова мужа упала на грудь, плечи конвульсивно содрогались, а из самой глубины его существа рвался странный, жуткий звук истерических рыданий.
— Я не хотел, чтобы такое случилось, я не хотел, чтобы такое случилось, — плача, повторял он. Урсуле вспомнились слова кайзера: «Ich habe es nicht gewollt»[213]. На мужа она смотрела почти с ужасом.
Неожиданно он затих, но продолжал сидеть с понурой головой, пряча лицо. Потом украдкой утер слезы руками и, подняв голову, в упор посмотрел на Урсулу темным, почти ненавидящим взглядом.
— Ему нужно было любить меня, — сказал он. — Я предлагал.
Она, испуганная, бледная, прошептала, еле шевеля губами:
— Разве это что-нибудь изменило бы?
— Да, — сказал он. — Изменило.
Позабыв об Урсуле, Беркин повернулся к Джеральду. Чудно запрокинув голову, как обычно делает человек, высокомерно реагирующий на оскорбление, он вглядывался в холодное, безмолвное, материальное лицо. Оно приобрело синеватый оттенок. Словно ледяные стрелы летели от этого лица прямо в сердце живому человеку. Холодный, безмолвный, материальный! Беркину припомнилось, как однажды Джеральд на мгновение сжал его руку — то было теплое, беглое признание в любви. Сжал на мгновение — и отпустил навсегда. Сохрани он верность тому пожатию — смерть не имела бы значения. Те, кто, умирая, продолжают любить и верить, не умирают. Они остаются в любимых. Джеральд мог бы жить в душе Беркина даже после смерти. Мог бы продолжать жить с другом.
Но теперь он мертв — прах, похожий на голубоватый, подтаявший лед. Беркин разглядывал бледные пальцы, инертную массу. Однажды он видел дохлого жеребца, недвижимую гору воплощенной мужской силы — отвратительная несообразность. Ему также припомнилось прекрасное лицо любимого человека, не утратившего в смерти веры в тайну. Мертвое лицо было прекрасно, никто не назвал бы его холодным, безмолвным, материальным. Каждый, кто вспоминал это лицо, сам приобщался к тайне, душа же теплела от нового, глубокого доверия к жизни.
А Джеральд! Ниспровергатель! Он позволил сердцу остыть, замерзнуть, оно еле билось. На лице его мертвого отца запечатлелись смутные желания — они разрывали сердце, но все-таки там не было этой ужасной, холодной, безмолвной, торжествующей Материи. Беркин не сводил глаз с Джеральда.
Урсула стояла в стороне, глядя, как живой человек всматривается в застывшее лицо мертвеца. Оба были неподвижные, застывшие. В полной тишине пламя свечей подрагивало на холодном воздухе.
— Думаю, ты достаточно долго здесь пробыл, — сказала Урсула.
Беркин встал.
— Мне очень больно, — признался он.
— Потому что его нет? — спросила Урсула.
Их глаза встретились. Беркин молчал.
— У тебя есть я, — напомнила она.
Беркин улыбнулся и поцеловал ее.
— Если я умру, — сказал он, — ты поймешь, что я не ушел от тебя.
— А если умру я? — воскликнула Урсула.
— И ты не оставишь меня. Смерть не принесет нам отчаяния.
Урсула взяла его руку.
— А смерть Джеральда приносит?
— Да, — был его ответ.
