Он очень редко видел жену. Она почти все время проводила в своей комнате, выходила оттуда не часто и тогда, вытянув шею, спрашивала у мужа тихим, равнодушным голосом, как он себя чувствует. И он отвечал ей так, как привык отвечать последние тридцать лет: «Не хуже, чем обычно, дорогая». Однако, несмотря на эту защиту в виде стереотипа, он боялся ее, до смерти боялся.
Всю жизнь он был верен своим принципам и никогда не терял самообладания. И сейчас предпочел бы скорее умереть, чем потерпеть открыто поражение, предпочел бы умереть, так и не узнав, каковы были его истинные чувства к жене. Всю жизнь он повторял: «Бедняжка Кристиана, она так вспыльчива». Подобное отношение он сохранил и сейчас, воля его не была сломлена, он испытывал к жене жалость, а не враждебность: жалость была его щитом и охраной, его верным оружием. Ему и на самом деле было жаль жену — такую горячую и вспыльчивую.
Правда, теперь жалость, по мере того как уходила жизнь, ослабевала, и на первое место выдвигался страх, больше похожий на ужас. Но он знал, что умрет раньше, чем расколется броня из его жалости, он умрет как насекомое, которое погибает, когда треснет панцирь. В этом его шанс. Другие будут жить и узнают смерть и последующий процесс безнадежного хаоса еще при жизни. Его среди них не будет. Он вырвет у смерти победу.
Он всегда был верен своим взглядам, верен принципу милосердия и любви к ближним. Возможно, он даже любил ближних больше себя, пойдя дальше того, что требует заповедь. Пламя этой любви горело в его сердце и поддерживало в трудную минуту. На него работало много людей, он был крупный шахтовладелец. И никогда не забывал, что как христианин он ничем не выше своих рабочих. Нет, он считал себя даже ниже, словно бедность и тяжелый труд приближали к Богу. Он был глубоко убежден, что именно рабочие, шахтеры имели шансы спасти свои души. Чтобы быть ближе к Богу, надо быть ближе к шахтерам, его жизнь должна походить на их жизнь. Подсознательно он почитал их за кумиров, за воплощенную волю Бога. В них он боготворил высокую, великую, полную сочувствия и одновременно легкомыслия божественную природу человечества.
И все это время жена противостояла ему, подобно одному из великих демонов ада. Холодная, похожая на хищную птицу, с завораживающей красотой и сдержанностью сокола, она билась о прутья его филантропии, как посаженный в клетку сокол, и так же, как сокол, ушла в себя. В силу обстоятельств, так как весь мир объединился, чтобы сделать клетку непробиваемой, она стала его пленницей — он оказался сильнее. То, что она была пленницей, только усиливало его страсть. Он всегда любил ее, любил так сильно, как только мог. В клетке ей ни в чем не было отказа, ей все позволялось.
Но она почти впала в безумие. Страстная, надменная натура не могла смириться с унизительной, граничащей с заискиванием, тотальной добротой мужа. Он, однако, не обманывался на счет бедняков, понимая, что те приходят и жалуются на жизнь, чтобы «доить» его самым бессовестным образом. К счастью, многие шахтеры были слишком гордыми, чтобы обращаться за помощью, слишком независимыми, чтобы клянчить милостыню у его дверей. И все же в Бельдовере, как и везде, хватало ноющих бездельников, готовых на брюхе ползти за подачкой, тех, что подобно вшам паразитируют на теле общества. Когда Кристиана Крич видела, как по дороге к дому плетутся с похоронными лицами две очередные женщины в черных одеяниях, в ней пламенем вспыхивал гнев. У нее возникало желание спустить на них собак: «Ату, Рип! Ату, Ринч! Рейнджер! А ну-ка, мальчики, гоните этих попрошаек прочь!» Но все слуги во главе с дворецким Краутером были преданы мистеру Кричу. Когда же муж отсутствовал, она сбегала вниз и тигром набрасывалась на униженных просителей: «Что вам надо? Ничего вы здесь не получите. Тут вам делать нечего. Симпсон, прогони их и закрой ворота».
Слугам приходилось повиноваться. А она стояла и неотрывно смотрела, как слуга сконфуженно гонит прочь людей в темных одеждах, словно те были курами, забредшими на чужой двор.
Но просители узнавали через сторожа, когда мистер Крич бывает дома, и приурочивали к этому времени свои посещения. Не счесть, сколько раз в первые годы супружеской жизни Краутер осторожно стучался в дверь:
— К вам пришли, сэр.
— Кто?
— Грококи, сэр.
— Что им нужно? — В голосе мужа звучало не только раздражение, но и удовольствие. Он любил, когда к нему обращались за помощью.
— Что-то с ребенком, сэр.
— Проводи их в библиотеку и скажи, чтобы после одиннадцати утра не приходили.
— Почему ты не можешь спокойно поесть? Прогони их! — требовала жена.
— Ну что ты! Мне нетрудно их выслушать.
— Сколько еще бездельников придет сегодня? Почему бы им вообще здесь не поселиться? Они скоро вытеснят меня с детьми.
— Дорогая, ну что мне стоит послушать, что они скажут. Если случилась беда, мой долг помочь.
— Ну, конечно… Твой долг — звать сюда этих крыс, которые только и ждут, чтобы вцепиться тебе в горло.
— Кристиана, что ты говоришь! Не будь такой жестокой!
