В то время как отец медленно расставался с жизнью, Джеральда все чаще посещало чувство, что перед ним разверзлась пропасть. Отец символизировал для него весь мир. Пока тот жил, Джеральду не надо было отвечать за окружающее. Теперь же отец умирал, и Джеральд чувствовал себя уязвимым и беззащитным перед сложностями жизни, словно взбунтовавшийся первый помощник, который, оставшись без капитана, видит впереди один только бесконечный хаос. Он не унаследовал порядок и яркую идею. Казалось, с отцом погибнет идея единства человечества, исчезнет центростремительная сила, сдерживающая мироздание, и начнется ужасный распад всего. Джеральд словно находился на палубе, уходившей у него из-под ног, он командовал судном, у которого разваливались опорные балки.
Он сознавал, что до того постоянно пытался раскачать каркас жизни, и теперь, как охваченный ужасом ребенок, понимал, что пожинает плоды своей преступной деятельности. А за последние месяцы под влиянием смерти в семье, бесед с Беркином и трепетной сущности Гудрун он полностью утратил ту механическую веру, которая была его завоеванием. Иногда его, охватывала ненависть к Беркину, Гудрун и им подобным. Тогда ему хотелось вернуться к тупому консерватизму, к недалеким, традиционно мыслящим людям. Хотелось вновь исповедовать строгие догматы торизма. Но это желание угасало прежде, чем он предпринимал какие-то действия.
В детстве и юности он мечтал жить в Древнем мире. Время Гомера представлялось ему идеальным: тогда мужчина мог стоять во главе армии героев или проводить годы в восхитительной Одиссее. Джеральд так страстно ненавидел собственное окружение, что никогда по-настоящему не видел Бельдовер и рудники, он навсегда отвернулся от темного района горных разработок, тянувшихся направо от Шортлендза, и обратил свой взор к лугам и лесам за озером Уилли-Уотер. Конечно, пыхтение и грохот работающих машин были постоянно слышны в Шортлендзе, но Джеральд уже в раннем детстве приучился не обращать на них внимание. Он игнорировал промышленное море за окнами, черные от угля волны которого подкатывались к дому. На самом деле мир был диким, первобытным местом, где человек охотился, плавал и скакал верхом. Всякая власть вызывала у Джеральда неприятие. Жизнь для него означала состояние первобытной свободы.
Его отправили учиться, что было для него хуже смерти. Ехать в Оксфорд он отказался — предпочел университет в Германии. Некоторое время он провел в Бонне, затем переехал в Берлин, оттуда во Франкфурт. Там им овладело любопытство. Ему захотелось многое увидеть и узнать, но отношение его к увиденному было странным — казалось, все его только забавляет. Он считал, что должен побывать на войне. И еще — в местах, где живут дикари, чья жизнь так его привлекала.
В конце концов он понял, что люди всюду одинаковы, а для человека с таким изощренным и холодным рассудком, как у него, дикарь еще скучнее европейца. Тогда он ознакомился с разного рода социологическими и реформаторскими идеями. Однако все они были поверхностными — всего лишь развлечение для ума. Главным в них был протест против существующего порядка, разрушительный протест.
Настоящее увлечение он неожиданно нашел в угольных копях. Отец попросил помочь ему в делах компании. Джеральд учился горному делу, но никогда не проявлял к нему интереса, а тут вдруг с восторгом приобщился к новому миру.
Крупное промышленное производство фотографически отложилось в его сознании. И вдруг оно стало реальным, а он — его частью. Вдоль долины тянулась местная железная дорога, соединявшая шахты между собой. По дороге шли составы — короткие, из тяжело груженных вагонов, и длинные — из пустых, и на каждом вагоне — крупные белые инициалы: «К.Б. и К°».
Белые буквы на вагонах он видел еще ребенком, но плохо запомнил: так мало обращал на них внимания. Теперь же он осознал: это его имя написано на вагонах. Так наглядно выглядела власть.
Составы с его инициалами разъезжали по всей стране. Он встречал их по дороге в Лондон, видел в Дувре. Его власть все более разветвлялась. Бельдовер, Селби, Уотмор, Летли-Бэнк — эти крупные шахтерские поселки выросли подле его шахт. Отвратительные и убогие — в детстве их вид ранил его душу. Сейчас же он гордился ими. Четыре новых городка и множество уродливых промышленных деревушек, построенных поблизости друг от друга, зависели от него. В конце дня он видел, как поток шахтеров — тысячи сутулых людей с черными лицами — двигался по насыпной дороге, и все они повиновались ему. В пятницу вечером он обычно медленно объезжал на своем автомобиле рынок в Бельдовере, где его рабочие делали покупки на заработанные за неделю деньги. Все они подчинялись ему. Некрасивые, грубоватые — они были орудиями в его руках. Для них он был сам Господь Бог. И они автоматически расступались, давая дорогу автомобилю.
