Влюбленный Байрон полностью

Трелони описывает Байрона как «брюзгливого, хворого, безразличного ко всему человека», и действительно он все более замыкался в себе. Он ел один, и очень немного, ночами работал над «Дон Жуаном», десять песен которого уже завершил, разогревал мозги джином с водой. Он стал неприветлив, даже груб со своими английскими друзьями, пытался вернуть одолженные им деньги, включая ту тысячу фунтов, которую ссудил когда-то Уэддербёрну Уэбстеру, чья томная жена Фрэнсис уже давно покинула его; по слухам, именно ее очарование было причиной опоздания Веллингтона на поле Ватерлоо. С Джоном Мерреем он ссорился все чаще и чаще, по временам угрожая уйти к другому издателю. Меррей, естественно, опечаленный, указывал, что Байрон не сможет найти более преданного друга, причем неосмотрительно добавил, что их «слава и имена неразделимы». Его идея, что Байрон мог бы написать «Книгу нравов» его приемной родины, была встречена с негодованием.

Веселость вернулась в образе леди Блессингтон, «ирландской Аспазии», которая умудрилась встретиться с ним, когда приехала в Геную в составе ménage a trios[80] — мужа, графа Блессингтона, склонного к пьянству, и молодого француза, графа Д’Орсэ, которого и муж, и жена любовно называли «наш Альфред». Леди Блессингтон поносили как карьеристку, которая лгала о своем происхождении, и писательницу, обладающую лишь «мастерством дешевого журналиста». Она увидела, что Байрон дерзок, легко приходит в дурное расположение духа и еще — что он очень одинок. Леди Блессингтон стала первой женщиной, которая написала о нем, причем показала его в негероическом виде, в обвисшей одежде, с седеющими волосами, — бывший денди с устаревшим сленгом времен Регентства. Она утверждала в своей книге «Разговоры с лордом Байроном», опубликованной в 1833 году, что ее намерением было «скорее смягчать, чем преувеличивать его ошибки». Именно ей удалось получить от Байрона самые откровенные и проницательные высказывания о женщинах. Они вместе отправлялись верхом в Ломеллини-Гарденс, и она могла заметить, что Байрон вовсе не такой опытный наездник, каким себя изображал. По вечерам она обедала с ним и вскоре так безыскусно добилась его доверия, что вызвала гнев Терезы, которая отказалась быть представленной «Блессингтонскому кружку». Эта «заграничная связь» длилась уж четыре года, причем, как сказал сам Байрон, он был «полностью управляем, на коротком поводке».

Даже в зените страсти ему это не всегда нравилось. С одной стороны, он утверждал в письме Хобхаузу, что расставание с Терезой по его или ее инициативе привело бы его в обморочное состояние, но в то же самое время он страдал от своего положения cicisbeo, говорил, что «мужчина не должен растрачивать свою жизнь на груди женщины».

Приезд леди Блессингтон стал для Байрона своего рода возрождением, он оттаивал, слушая последние лондонские сплетни — ее салон соперничал с салоном леди Холланд, рассказы про любовные связи и козни, ностальгия по славным делам его юности росла по мере того, как он вспоминал тот ли иной прием — как, например, мадам де Сталь, все время что-то вещавшая, на обеде у леди Дейвис попросила лакея поправить выбившуюся баску ее корсета, чем привела в негодование остальных дам.

Леди Блессингтон была дочерью прожигателя жизни из графства Типперери, который продал ее капитану Фармеру в оплату карточных долгов. Вскоре она сбежала от него, сменила имя с Маргариты на Маргерит, просочилась в лондонское светское общество, заслужив прозвище «великолепная», и пленила лорда Блессингтона, от которого, похоже, не очень-то требовала исполнения супружеского долга. Отличаясь снобизмом, она захотела сравнить собственную постель с постелью Байрона, на которую его генуэзский банкир, некий мистер Барри, позволил ей мельком взглянуть. Она рассказывает, что ее посеребренная постель, покоящаяся на спинах больших лебедей со скульптурными перьями, была целомудренно прекрасна, тогда как кровать Байрона, украшенная фамильным девизом и балдахином из какой-то мешанины аляповатых драпировок, была кричаще вульгарна.

Однако Байрон ее приворожил, как и всех женщин, когда желал того. Она описывает его голос, высокий и томный, его мелодичный смех, остроумие, его бестактность, приверженность к сплетням и легкому подшучиванию, от которого он никогда не мог удержаться. Так, он утверждал, что стихи Томаса Мура были такими слащавыми, потому что его отец, дублинский зеленщик, перекормил его засахаренными сливами, а Хобхауз, к этому времени уже член парламента, стал скучноват, потому что слушает парламентскую болтовню. Но не лишенная проницательности леди Блессингтон разглядела в нем человека, в котором неразрывно переплетены энтузиазм, сарказм и меланхолия. Она заметила, что Байрон страдает от неуправляемых приступов ярости, верит, что постоянно становится жертвой гонений и что против него существует какой-то преступный заговор, — а на следующий день он спрашивал ее с ребячливым искренним раскаянием, не кажется ли ей, что он сошел с ума.