Не каждая история — идеальная сказка.Виктория (Тори) Андерсон всю свою жизнь была невидимкой. Она хорошо играет роль хорошей девочки, делая все возможное, чтобы понравиться окружающим, включая своего парня — подонка, который не заслуживает ее преданности. Когда случается трагедия, в результате которой в город переезжает большая семья ее парня, у Тори появляется возможность совершить побег в рискованном направлении.Многочисленные татуировки и пирсинг должны были бы предостеречь Тори держаться подальше, но что-то в Стерлинге Бентли притягивает ее: в его жизнь, в его постель, в его душу и сердце, а главное, в его боль. О чем вы думаете, когда находите любовь всей своей жизни, а она — полная противоположность тому, чего вы ожидали? Как вы поступите?Убежите?Или останетесь?Иногда мы лишены права выбирать. Иногда жизнь преподносит нам непредсказуемые испытания, бросает вызов, выталкивая нас из собственного маленького мирка по разным причинам.Стерлинг Бентли вполне может стать такой причиной для Тори.
Если ты играешь с огнем, ты обожжешься
Виктория
Мне было семь, когда моя бабушка умерла.
Это было самое ужасное чувство в мире, потерять того, кого я любила так сильно. Я плакала три недели. Плакала, пока полностью не онемела внутри и снаружи. После этого я никогда больше не плакала, но пустота в груди осталась, и никакое «Я сожалею о Вашей потере» не могло заполнить ее. От этой пустоты я не могла убежать.
Моя мать, в отличие от меня, не пролила ни слезинки.
Ни тогда, когда стало известно про рак, ни тогда, когда мы видели, как бабушка страдает от этого, ни тогда, когда люди приходили, чтобы утешить нас, бормоча: «Как Бог мог позволить случиться такому с этой замечательной женщиной».
Я была слишком мала, чтобы заподозрить что-то странное в том, что моя мать не плакала. Но на похоронах я услышала разговор нескольких родственников о том, что они волнуются по поводу того, что моя мать может быть слишком потрясена, ведь она всего год назад потеряла отца, и о том, что она может последовать за ними. Я понятия не имела, что они имеют в виду. Именно поэтому потратила несколько недель, интересуясь, было ли это тоже самое, что и когда кто-то забрал мою бабушку. Если это так, то я была убеждена, что моя мать уйдет и не вернется, как бабушка. Я нуждалась в матери больше, чем в том, про кого все продолжали упоминать. Я была зла на этого кого-то за то, что он забрал мою бабушку от меня. Он был эгоистом. Я бы никогда не простила его.
После похорон меня охватывал ужас, если случалось так, что мать покидала поле моего зрения. Я боялась разлуки. По крайне мере это то, что врач сказал моей матери, когда мы обе ездили увидеть того, о ком все продолжали упоминать. Оказалось, что этим «кем-то» был совсем не Бог, а терапевт. Он не заставил рану в моей душе затянуться. Только притупил боль, но она была все еще там, глубоко внутри. Именно тогда я поняла, почему моя мать не плакала. Она спрятала свою боль глубоко, задолго до бабушкиной смерти.
Моя бабушка умерла, а родителей большую часть дня не было дома. Бабушка была той, кто заботился обо мне: мы читали книги, ходили в парк, готовили обед… Она была той, кто помог мне выучить алфавит и научил завязывать шнурки. В семь лет я была убеждена, что было нормой родителям работать допоздна, а бабушкам и дедушкам заботиться о детях. Ведь именно они были самыми терпеливыми. Вскоре после смерти бабушки мои родители наняли няню. Я не очень любила ее. Она была молодой девушкой, предпочитающей смотреть телевизор, нежели почитать книгу или сходить в парк. Всякий раз, когда она должна была пойти в магазин, чтобы подобрать что-то для моей матери, люди спрашивали, не ее ли я младшая сестра. Я полагаю, что мы были похожи, у нас у обеих были каштановые волосы и зеленые глаза, но никакого другого сходства я найти не могла. Единственным плюсом в моей няне была способность получать бесплатные вещи. Все, что ей нужно было — ее длинные ресницы, и парень в супермаркете давал мне все конфеты, которые я хотела, бесплатно. Вспоминая о нем сейчас, думаю, что это был всего лишь способ заставить меня молчать о том, что он флиртовал с моей няней.
Я не возражала проводить время в моей комнате в одиночестве. Я выросла зависимой от него, одиночество было моим утешением. Время наедине с самой собой давало мне возможность смотреть на птиц, и таким образом я представляла, что моя бабушка все еще была здесь, рядом, наблюдая за ними вместе со мной. Каждый год синяя птица свивала гнездо в ветвях старого дуба напротив моего окна на втором этаже.
Однажды я сказала бабушке:
— Эта мама — птица, должно быть, устала восстанавливать гнездо каждый год.
Она засмеялась, ее серо-зеленые глаза блестели через стекла очков для чтения.
— О, милая, это не одна и та же птица каждый год. Это, скорее всего, один из ее выросших птенцов, возвращающихся вить свое гнездо.
Весной, после бабушкиной смерти, три пестрых яйца вылупились в нашем гнезде. Я провела много дней, наблюдая за птенцами. Малыши росли сильными и здоровыми. Я думала, мама — птица должна была быть очень терпеливой, чтобы уследить за ними.
Затем пришло время птенцам учиться летать. Но произошло нечто ужасное — один из птенцов ни разу не предпринял попытки вылететь из гнезда. Он лежал в течение нескольких дней, и я не видела, чтобы его мать прилетала к гнезду с едой для него. Вспоминая те дни теперь, я уверена, что птенец был уже мертвым, но тогда, в семь лет, я могла думать только о том, как помочь ему.
Мой отец однажды сказал мне:
— Хорошо, если ты будешь наблюдать за птицами, но никогда, никогда не открывай окно своей спальни, чтобы впустить их.
Чаще всего я смотрела на него как на сумасшедшего.
