В общежитии все готово к приезду матери. Лука даже купила лютиков-ранункулюсов; они оказались дороже, чем она ожидала. Поставила их, с их оранжевыми и розовыми цветами, в вазу на письменном столе. Еще она сходила купила яиц и замороженных, только сунуть в духовку, булочек. На такие продукты у нее обычно не хватает средств. Чтобы позволить их себе сейчас, она истратила деньги, которые откладывала на проездной билет. Ничего, походит пешком.
Звонит телефон. Лука снимает трубку свободной рукой (в другой — кисть).
— Ну, чем занимаешься?
Это мама. Ее такой знакомый голос. Высокий, звонкий, она будто выдувает слова через коктейльную трубочку.
— Картину пишу.
— Как хорошо. Мы с Финном так рады за тебя.
Мама загоняет свой голос в малюсенькое отверстие трубочки.
Руки у Луки опускаются. Вся ее энергия уходит куда-то, исчезает в полу, растворяется и цементе.
— Вы с Финном?
— Он страшно любит ездить в город. Нам удалось снять номер в гостинице рядом с оперой. С видом на море. И еще эта гостиница славится своими завтраками.
Лука смотрит в окно. Мимо проплывает серая туча. И следом за ней другая, догоняет первую. Рука безвольно опускается к полу, висит совершенно неподвижно. Кисть выскальзывает из пальцев, падает на пол и остается так лежать. В комнате резко пахнет терпентином. От этого першит в горле. Лука берет со стола точилку. Сует в ее отверстие мизинец, палец как раз помещается там. Медленно поворачивает. Ощущает прикосновение заостренного края к коже на кончике пальца. Поворачивает сильнее, чувствует, как острый металл вспарывает кожу, на пол падает алая капля. Она и не знала, что кровь такая красная. Подходит к холсту. Прижимает палец к почти высохшей краске. Втирает кровь в холст, капли не держатся, стекают по картине вниз. Если она так покалечит все свои пальцы, чтобы они превратились в остроконечные фломастеры, сможет она тогда выразить то, что творится у нее внутри? Выразить все то, что скопилось так глубоко внутри, что даже она сама не знает, где все это начинается. Крик, который рвется наружу, но для которого не находится голоса. Не находится слов, не находится цвета, кроме черно-черно-черного. Где-то в мастерской работают угловой пилой, ее визг больно врезается ей в мозг. Наверняка делают рамы, в последний момент, как всегда. Из-за двери показывается голова Йоргена:
— Тебе передали, что картины должны быть готовы завтра к утру? Уйдет целый день на то, чтобы все их развесить. Прибрать потом, расставить все, ну и вообще. Решение руководства.
Лука отмахивается. Что, у него свои картины готовы уже, что ли? Чего суется не в свое дело.
Лука, скорчившись, садится на корточки; каблуки сапожек помогают ей удерживать равновесие, кисть лежит на полу рядом с ней.
Йорген все еще стоит в дверях:
— У тебя все в порядке?
Светлая челка падает ему на лоб, закрывая лицо. Лука не смотрит на него.
— Это ты работаешь пилой?
— Я.
— А у тебя получается?
Он осторожно делает один шаг в комнату. Переминается с ноги на ногу. Рассматривает ее картину. Показывает пальцем:
— Слушай, а вон та линия. Она так и должна проходить?
— Отвали! И хватит мне мозги пилить своей пилой!
Головная боль выедает ей глазные яблоки изнутри черепа.
Йорген моментально разворачивается и осторожно прикрывает за собой дверь. В мастерской наступает тишина. Лука срывает картину со стены; краска не успела высохнуть, Лука не обращает внимания на то, что испачкала одежду. Она швыряет картину в угол, срывает с себя рабочий халат и вбегает в мастерскую к Йоргену. У того защитные очки косо сдвинуты на лоб, дрель в руках слегка приподнята.
— Я же больше не пилю ничего.
— Ну и не пили.
— Ты что, уходишь?
— Что ты увидел в моей картине?
— А можно, я еще раз посмотрю?
— Она не готова еще.
— Но ведь… все должны выставить хотя бы по одной картине. А то в следующий семестр не допустят к занятиям.
— Я не буду участвовать в выставке.
Дрель в его руках опускается. Йорген смотрит на тяжелую дверь, захлопнувшуюся за Лукой. Хлопок двери отдается эхом. Потом наступает тишина. Оглушительная.
Лука ворочается на взмокшей простыне.
Просыпается рывком из-за того, что об оконное стекло что-то брякнуло. Она приподнимается на локтях и выглядывает из-за занавески. Отшатывается назад, когда от удара камнем стекло покрывается трещинами. Вскакивает на ноги и распахивает окно:
— Ты чего, совсем одурел, убить меня хочешь?
Гард стоит во дворе под окном, разведя руки в стороны.
— Давай быстрее, выставку уже открыли, мы и так опаздываем!
Лука смотрит на трубку домофона. Она болтается на шнуре, свешивающемся со стены до самого пола. Погасший мобильник лежит в кармане брюк. Лука снова оборачивается к окну:
— Я не пойду.
— Еще как пойдешь! Давай-ка одевайся, да поживее, я не собираюсь торчать тут сто лет!
— Я не успела закончить картины.
Лука закрывает окно, задергивает гардины и как раз успевает натянуть на голову одеяло, как через закрытое окно в комнату влетает камень размером с кулак. Луку аж трясет от злости; она натягивает одежду и бросается вниз по лестнице, чтобы высказать Гарду все, что она о нем думает.
