Самой Насте было безразлично, тепло или холодно в доме, есть ли на плите обед и поставлен ли к ее приходу самовар — апатия охватила ее после известия о том, что Алексей томится в плену у австрийцев. Много дней она проплакала, не отзываясь ни на ласковые уговоры матери, ни на мужественные утешения Марии Алексеевны, поседевшей за один день до снежной белизны. Но потом долг, возложенный молодой женщиной на себя — помогать раненым воинам, поднял ее на ноги и вернул к жизни, в которой главным сделался лазаретный ритм.
Сегодня на душе было совсем плохо, а пойти и поделиться своей тяжестью почти некуда. Из старых подруг в Петрограде оставалась одна лишь Татьяна Кожина, бывшая Шумакова.
Настя помнила последнее посещение салона Шумаковых, но сейчас даже атмосфера витийствующих политиканов казалась ей милее пустынного одиночества нетопленой квартиры. От Знаменской до Пушкинской — только перейти Невский. Настя решилась и через полчаса уже была у Кожиных.
Татьяна, видя огромные синие тени под глазами подруги, ее несчастный и расстроенный вид, завела Анастасию сначала в свою спальню, попыталась развлечь рассказом о собственных переживаниях, связанных с игрой на бирже Глеба Иоанновича. Ее супруг, как оказалось, покинул место службы в международном обществе спальных вагонов и получил по протекции известного финансиста Игнатия Порфирьевича Мануса выгодное место в его обществе вагоностроительных заводов. Сейчас, когда все посходили с ума от военных заказов, Глеб Иоаннович успешно следует примеру патрона и покупает исключительно акции тех же предприятий, на которые обращает внимание Манус. И вскоре эти заводы и фабрики получают контракты на поставки для армии. Акции, естественно, взлетают в цене.
Увидев, что эти дела совершенно не волнуют Настю, Татьяна замолкла на полуслове. До нее дошла вся глубина переживаний подруги, и голосом, неожиданно дрогнувшим, она спросила:
— Что с Алексеем? Неужели все так плохо?!
— Он в австрийской тюрьме… — еле слышно ответила Настя, — я очень боюсь за него…
Татьяна молча обняла подругу и прислонилась к ее плечу головой.
— У меня… — глухо сказала она в плечо Насти, — тоже все очень плохо… даже еще хуже!..
От удивления Настя тихонечко ойкнула.
— У тебя хоть есть надежда! Алексей — живая душа!.. — с горечью прошептала Татьяна. — А Глеб — это ходячая бухгалтерская книга, «дебет» и «кредит», два пишет — три в уме!.. И все время у него эти три копейки на уме!.. Ни о чем другом не говорит, не помышляет!.. И мысли у него копеечные.
Татьяна горестно умолкла.
Анастасия поняла, что Татьяне так же, как ей самой, нужно участие и доброе слово. Алексей хоть и далеко, но она его не потеряла. А Глеб Кожин рядом с Таней, три четверти суток проводил с ней, но оставался совсем чужим, словно бездушный манекен.
Они поплакали вместе, потом стали вспоминать довоенные годы и бурные идейные схватки на прежних шумаковских четвергах… Понемногу они рассеялись и, воспользовавшись Татьяниными запасами пудры «Коти», могли вскоре выйти к гостям. Как повелось, на четверг к Шумаковым пришли многие.
Уже энергично высказывался в углу гостиной, собрав группу внимательных слушателей, громоздкий и заросший до глаз депутат Государственной думы, как помнила Настя, либерального толка.
В другом углу просторной комнаты сложилась своя аудитория; во главе ее ораторствовал лысый и писклявый господин, громивший в прошлый раз носителей германозвучащих фамилий.
Стол был накрыт для ужина а-ля фуршет[26].
Несколько гостей уже паслись на тучной, не в пример прошлому, его ниве. Был четверг сырной седмицы, и по этому случаю в центре стола красовался великолепный выбор сыров, который сделал бы честь магазину купца Елисеева. По краям его разместились пирожки с вязигой, разные сорта рыбы, грибы соленые и маринованные, овощные соления и маринады… На малых столиках пообочь стопочкой были сложены тарелки разных калибров, ножи, вилки, чайные чашки. Отдельно, на особом столе, дымил самовар и были выставлены вазочки с вареньем и блюдечки.
— Это все мама… — словно оправдываясь, сказала Татьяна, — она на свою пенсию демонстрирует Глебу, как надо жить!..
— А он? — поинтересовалась Настя.
— Ах! — махнула с пренебрежением Татьяна. — Он сюда даже не заходит в этот день, чтобы не расстраиваться…
Дебаты были в самом разгаре. Обсуждались только что появившиеся в печати сообщения о разрушениях, которые немцы причинили городу Радому, отступая под напором доблестных российских войск.
— Не «желтая опасность» угрожает в наши дни цивилизации, — страстно бросал слушателям бородатый депутат, — не азиаты рушат устои культуры, а варвары средней Европы, гунны с берегов Рейна и Эльбы оставляют за собой выжженную пустыню…
