Сейчас, в последние часы жизни, он понял истинность и непреходящую ценность тех мыслей о жизни, о социальном неравенстве, о будущем мира, которые узнавал от красивой и хрупкой Насти. Это были не только ее мысли. Так думали лучшие умы человечества.
Знание Соколовым тайных пружин мировой кровавой войны, в которой гибли миллионы и миллионы человеческих жизней, а десятки миллионов оставались калеками, отравленными трупным ядом шовинизма и ненависти, его опыт и его любовь к людям, среди которых самое сильное чувство он отдал Насте, привели его к той черте, за которой он уже не мог верить в истинность ценностей, которым присягал у трехцветного знамени.
На рассвете, под барабанный бой, ему суждено умереть. «Как жаль, думал он, — что рассвет моего сознания настал так поздно! Я верно служил российскому самодержцу, а ведь он — Зло, воплощенное в ничтожное, тщеславное и мелкое существо.
Я служил возвышению низких и подлых генералов, для которых нет ничего святого и великого, кроме «лишнего чинишки или орденишки», и которыми движет лишь тщеславие и зависть. Поистине мир покоится на Зле, Тщеславии и Зависти. Это мир насилия, и я ему служил!..»
Мыслью преступив черту, отделяющую Незнание от Знания и ощущения Истины, Алексей понял, что он уже не тот человек, каким был несколько часов назад. Его дух утвердился в служении добру и в противодействии силам зла.
Великая любовь к Анастасии и к людям перестала быть мучительной, причинять страдания и тоску.
Не раздеваясь, Алексей бросился на кровать и мгновенно заснул. Ему показалось, что прошло лишь несколько минут, когда загремел железный засов двери. В тот же миг начали бить башенные часы крепости-тюрьмы. С последним, двенадцатым ударом в камеру сошел священник…
Свеча на столе почти догорела. Керосиновая лампа в своем углублении нещадно коптила и рассеивала слабый мигающий свет. Алексею показалось, что он видит страшный сон, но когда за священником загремели засовы железной двери, он вновь ощутил весь ужас своего положения.
Священник подошел к постели полковника, осенил его католическим крестным знамением и громко, так, чтобы его голос донесся до двери, где было еще открыто смотровое окошко, произнес:
— Сын мой, я пришел дать тебе последнее напутствие!
Глазок у двери со стуком опустился.
Алексей резким движением поднялся с постели и оправил на себе одежду, потом провел рукой по небритой щеке:
— Сожалею, святой отец, что вынужден принимать в таком неопрятном виде, — спокойно проговорил он.
Патер был такого же роста, как и Алексей, довольно сухой комплекции. Одет он был в черную форму полкового священника австрийской армии, поверх которой наброшена черная монашеская сутана с капюшоном. Фарар буквально буравил глазами Соколова, как будто изучая каждую черточку его лица.
— Сын мой, я преклоняюсь перед вашим мужеством! — вдруг сказал священник. Его голос на последнем слове перехватило, а на глазах показались слезы.
— Не волнуйтесь, святой отец, я не нуждаюсь в католическом причастии, мягко, словно успокаивая патера, вымолвил Алексей.
Не в силах сказать ни слова, священник покачал головой. Потом показал Алексею на табурет:
— Сядь, сын мой, — еле слышно начал он. — Я пришел не исповедовать тебя… Я пришел спасти! Твои друзья просили меня сделать это…
Алексей еще ничего не понимал. Он не спешил выполнить просьбу патера. Тогда священник приложил палец к губам и показал ему рукой на дверь, откуда могла появиться опасность. Соколова вдруг озарило: «А если это и есть последний и единственный шанс, который предоставляет ему Филимон?!» Он сел на табурет. Патер подошел к нему, положил руки на голову, словно исповедуя смертника, и шепотом стал ему говорить:
— Пан Соколов! Ваши друзья просили меня вас спасти. Они ждут вас за трактиром «Белый конь». Вы должны сделать следующее: забить мне рот кляпом, только не очень сильно, снять с меня мундир и сутану, связать руки веревкой, которую найдете в кармане мундира. Затем кладите меня на кровать, прикройте одеялом, словно спящего. Быстро переоденьтесь и четыре раза постучите в дверь камеры. Скажите по-немецки охраннику, что смертник заснул. Вы сможете найти дорогу к главной башне?
— Да, святой отец.
