Настя не обратила внимания на его вольность. Ей самой хотелось петь и танцевать.
Они проходили мимо магазина граммофонов Бурхарда. Обрывки мелодий выплеснулись на тротуар вместе со счастливым обладателем музыкальной машины. Заслышав музыку, Гриша словно споткнулся — ему пришла в голову блестящая мысль.
— Настенька, сейчас все только и говорят в Петрограде об аргентинском танго… Особенно хвалят танцоров у «Эрнеста»…
— Неужели? — изумилась молодая женщина. — А я слышала, что это страшно развратный танец, что он под запретом и его порядочные люди не танцуют…
— Что ты, что ты!.. — скривил губы Гриша. — Это было раньше! На танго теперь мода. Во всех шикарных ресторанах показывают танго! Только о нем и мечтают дамы…
— А как же война? — продолжала удивляться Настя. — Ведь по всей России запрещен алкоголь и разгул в ресторанах, а ты говоришь, что показывают… будем говорить… нескромный танец.
— А ты видела хоть раз его? — возмутился прогрессист Гриша. — И при чем здесь война!.. В петроградских ресторанах вино как лилось рекой, так и теперь льется!.. Впрочем, чего рассуждать… — хитро сощурился он, — как я понимаю, ты сама танго не видела, а только читала осуждение его в «Новом времени» или еще где-нибудь…
— Я «Новое время» не читаю, — возразила Настя.
— Конечно, ты читаешь только большевистскую газету «Социал-демократ»… — съязвил Гриша. — А там о таких пустых вещах, как танго, не пишут…
— Разумеется, не вашу кадетскую «Речь», где только и пишут о таких пустых вещах, как о свободе танго! — парировала Настя.
— Забудем партийные распри! — шуточно взмолился Гриша. — Признаю себя побежденным и в качестве приза победительнице предлагаю посмотреть танго!.. Знаю такое местечко!.. Лучших аргентинцев не сыщешь и в Южной Америке!.. Ну пожалуйста, Настенька!..
Насте хотелось делиться с кем-то своей радостью, хотелось музыки, перемены обстановки, захотелось поспорить. Было очень интересно хотя бы одним глазком взглянуть на запретный танец, только недавно появившийся, как заразная болезнь, в столице Российской империи.
Гриша уловил согласие в ее взгляде и затараторил:
— Хорошо, хорошо, хорошо! Я заеду за тобой, как ты скажешь, — на моторе, на лихаче, как будет тебе угодно… в двадцать два часа, — сказал он на военный, входивший в моду у «земгусаров», манер. — Итак, решено — я заезжаю на моторе…
Своей веселой напористостью Гриша подавил робкие попытки сопротивления Насти.
«В конце концов, — мысленно оправдывалась она сама перед собой, — я знаю Гришу много лет. Он не пытался пошло ухаживать за мной раньше… Не позволю этого и теперь… А увидеть танго — это все-таки очень интересно… Мало ли что говорят об этом танце… Надо составить свое суждение…»
— А где это? — вслух спросила Анастасия.
— О-о! — многозначительно протянул Гриша. — Это загородный кабачок «Эрнест»… Не очень далеко от нового Троицкого моста — на Каменноостровском проспекте… — поспешно разъяснил он, испугавшись, что Настя откажет, узнав, что «местечко» за городом. Его спутнице название ресторана ничего не сказало, хотя он был из самых популярных и дорогих «злачных мест» Петрограда военных времен. Гриша это хорошо знал и не стал» входить в подробности. Он перевел разговор на другую тему, и, беседуя о пустяках, молодые люди дошли до Дворцовой площади. Там помещался хозяйственный комитет Генерального штаба.
На Невском, в толпе штатских прохожих, Гриша выглядел молодцом в своей полувоенной бекеше, теплой шапке английского образца и в светло-коричневых ботинках на толстой подошве с крагами. В его наряде был не только ура-патриотический шик «земгусара», но и звучный акцент трогательной преданности союзникам, в первую голову — английским.
На Дворцовой площади, где бравые военные, перетянутые портупеями, в мохнатых папахах, стали попадаться значительно чаще ввиду близости Генерального штаба, воинственность одежд Гриши сразу поблекла, и он сам почувствовал это. Уже под аркой Гриша стал прощаться до вечера.
Вечерний Каменноостровский проспект был оживлен не меньше, чем Невский. Пока машина пробиралась между трамвайными путями и сугробами, оставшимися на Троицкой площади и на проспекте от обильного снегопада, Гриша ворчал что-то нелестное о Петроградской городской думе.
— Как можно на таком главном проспекте, как Каменноостровский, сохранять рядом с облицованными мрамором фасадами роскошных новых домов и старых дворцов жалкие лачуги! И что за ужас самый первый дом на проспекте! Извозчичий двор, грязные сараи, трактир, гирлянда разномастных вывесок!.. И это напротив английского посольства, где земля стоит не менее тысячи рублей квадратная сажень!..[37] А угол Карповки и Каменноостровского! Пустырь, деревянный трактир и полуразвалившийся домик! Как по этому беспорядку судят о нас наши союзники, о наших нравах, вкусе, о нашей культуре?..
Гриша рассуждал о том, что надо обязать интеллигентных владельцев собственности согласовывать внешний вид ее с художниками…
