Император принялся развивать перед Николаи условия, которым следовало отвечать человеку, достойному поручения. Естественно, это должен быть достаточно ловкий человек высшего общества, которого хорошо знают и к которому отнесутся с доверием Николай и Александра. Такому лицу будут даны самые высокие полномочия, однако было бы неосторожным вмешивать сразу имя самого кайзера.
Николаи внимательно и почтительно слушал. Ему нравилась вся эта комбинация, любой исход которой — удачный или неудачный — одинаково хорошо работал на пользу империи. Руководитель разведки прекрасно понимал, что слухи о контактах Берлина и Петрограда неизбежно просочатся в Лондон и Париж и поведут к охлаждению между союзниками. Он даже решил помочь быстрейшему проникновению этой информации в Лондон и мысленно наметил для этого кандидатуру крупного банкира Баллина.
Полковник имел точные сведения, что Баллин имеет большие финансовые интересы в британских банках и готов поделиться с их директорами кое-какими секретами Германии — разумеется, если это позволит ему приумножить свои вклады. Что касается каналов связи, то через Данию или Швецию проще простого дать знать в Лондон.
К концу речи императора Николаи — верный и быстро соображающий слуга — уже имел что предложить хозяину.
— Ваше величество! — обратился он к Вильгельму. — Недавно я просматривал для своих целей списки русских, которые были задержаны или сами задержались с началом войны на территории Срединных империй. Я обратил внимание на одно имя, которое, возможно, вы знаете. Это фрейлина русской царицы, дочь директора императорского Эрмитажа и гофмейстера двора Мария Васильчикова. Начало войны застало ее в принадлежащем ей имении «Кляйн Вартенштайн» недалеко от Вены. Мадам запрещено покидать поместье, ибо это может вызвать ненужные толки в народе.
— А как мадам относится к германизму и нашему двору? Будет ли она служить нам лояльно? — распрямился император в своем кресле. — Каковы ее настроения?
— Я исследовал эти вопросы, ваше величество, ибо была определенная необходимость… — довольно туманно выразился Николаи. Он пока не хотел открывать Вильгельму свои планы относительно использования космополитки.
— Как я понял, письмо следует написать фрейлине… — вмешался в разговор кронпринц и замолк, не окончив фразу.
Мысль тотчас подхватил начальник разведки.
— Лучше всего, если письмо будет адресовано не самому царю, а более симпатизирующей Германии императрице Александре! — высказал предложение Николаи.
— Обсудите с фон Яговом, уведомите об этой политической акции канцлера империи и начинайте готовить фрейлину…
Пять месяцев томится Алексей Соколов в военной тюрьме на Градчанах в Праге. После ареста в Германштадте его повезли в арестантском вагоне в Прагу, где служил в 8-м корпусе начальником штаба его выдающийся агент полковник Редль. Как правильно полагали австрийские контрразведчики, в Праге продолжала действовать большая разведывательная организация, снабжавшая материалами Соколова. Максимилиан Ронге рассчитывал, что в Праге удастся заставить русского разведчика давать показания.
Именно под этим предлогом военная прокуратура императорской армии отказалась выдать Германии полковника русской разведки.
Затянутый в рюмочку следователь майор Юнгвирт тщетно пытался принудить Соколова говорить о его связях с чехами. Он с немецкой методичностью вызывал его на допрос в здание военного суда на Градчанах каждую неделю, но ни одна из этих «бесед» не позволила ему занести в тощую папку с надписью: «Оберст Соколофф» — ничего, кроме ставшей традиционной строки:
«Русский полковник отказался вести разговор на военные или политические темы».
Содержали Соколова на этаже для важных государственных преступников в одиночной камере, но в довольно сносных условиях. Полковнику сохранили его гардероб, позволяли отдавать в стирку белье и изредка заказывать обед в ближайшем ресторане, разумеется, за его счет ж с доставкой через вахмистра тюремной охраны.
Маленькая камера освещалась днем окошком, забранным толстой железной решеткой. Кроны деревьев не закрывали дневного света. Впрочем, промозглой осенью и сырой бесснежной зимой даже днем над городом стояли туман и смог. Густые клубы каменноугольного дыма из множества каминных, печных и фабричных труб застаивались над Прагой.
Сквозь смог, а в редкие солнечные дни ясно и отчетливо Соколову был виден королевский летний дворец на противоположной стороне оврага, называемого Оленьим рвом. Чтобы не потерять спортивной формы, он занимался гимнастическими упражнениями, используя решетку своей темницы как своего рода шведскую стенку.
