Возница правил привычной рукой, уверенно поворачивал на перекрестках. Наконец подъехали к воротам какой-то усадьбы, кучер соскочил с козел, отворил ворота и подал карету к боковому крыльцу. Никто не встречал гостей. Кучер и здесь уверенно поднялся по ступеням, открыл своим ключом дверь и пригласил войти Соколова и Карела.
В прихожей человек зажег керосиновую лампу, а затем быстро прошел на кухню и тщательно занавесил окно.
Скинув кучерскую накидку, возница оказался хорошо одетым и довольно упитанным господином приятной наружности, с пшеничными усами и пшеничными бакенбардами, между которыми светились голубые веселые глаза и розовел крупный прямой нос.
— Вице-директор Живностенского банка Пилат! — представился он Соколову.
— Полковник Соколов! — ответствовал Алексей.
— Добро пожаловать, друг, в мой загородный дом! — поклонился Пилат. — Здесь будет ваше убежище на ближайшие дни…
— Большое спасибо! — пробормотал Алексей.
От усталости и пережитого напряжения он чувствовал себя разбитым и говорил еле слышным голосом. Чехи поняли его состояние.
— Карел останется вам помогать, а мне надо ехать!.. — решительно заявил хозяин и надел снова свою накидку.
Соколов подошел к Пилату, полуобнял его и сказал чуть бодрее:
— Благодарю за все, что вы для меня сделали!
— Не стоит благодарности, друг! Это наш долг перед лицом общего врага…
Сэр Уинстон Леонард Спенсер Черчилль обожал бывать в родовом поместье герцогов Мальборо Бленхейме. Внук седьмого дюка[30] оф Мальборо Джона Уинстона, он был сыном третьего сына герцога и не имел прав на громкий титул, входящий в десятку первых Британии. Но он родился во дворце Бленхейм — на груде пальто и меховых шуб в комнате, превращенной во временную раздевалку для бала, который давал его дед в своем родовом имении. Уинстон стал вторым отпрыском по мужской линии герцогов Мальборо. В течение двадцати лет — пока у старшего брата его отца был только один сын, с которым что-то могло случиться, — Черчилль сохранял все права на наследование огромного состояния и поместья с дворцом. Правда, впоследствии ему стал известен наказ его родной бабки, герцогини Мальборо, дочери американского мультимиллионера Вандербильта: «Вашим главным долгом является рождение ребенка. И это должен быть сын, ибо было бы невыносимо, если бы этот недоносок Уинстон унаследовал титул герцога!»
Динамичная натура сэра Уинстона не давала ему времени пребывать в обиде и расстройстве из-за того, что судьба не дарила ему герцогства и миллионов фунтов стерлингов. Иногда он приходил к мысли, что никогда не сделал бы карьеру, не принял бы такого весомого участия в азартной и увлекательной игре, называемой политикой, случись ему по капризу фортуны унаследовать титул. Мистер Черчилль — член парламента, министр кабинета — невысоко ставил умственные способности и энергию своих близких родственников.
Сэр Уинстон признавал за ними лишь юридические реалии титула и богатства, но никак не преимущество менталитета или силы духа. Всегда, когда он на правах близкого родственника и нетитулованного побега на родословном древе Мальборо бывал приглашен в Бленхейм, Черчиллем владело двойственное чувство.
С одной стороны, он был горд тем, что его предки создали такой замечательный дворец, убрали его выдающимися произведениями искусства и семья Мальборо столь славна в Британии.
С другой — его здесь постоянно снедали зависть и тихое недоброжелательство к хозяевам, вытекавшие из его честолюбия и властолюбия. Сэр Уинстон прикидывал, как скоро он стал бы премьер-министром Англии, обладай он богатствами носителей титула герцогов Мальборо.
Черчилль, конечно, напрасно обвинял судьбу в несправедливости — ведь в его вознесении к вершинам британской политики очень большую роль сыграли связи семьи Мальборо, да и сама его номинальная принадлежность к высшему слою аристократии. Они открывали ему дорогу в кабинеты и салоны, королевские дворцы и к сердцам банкиров. Он был плоть от плоти, кровь от крови тех, кто управлял и владел Англией, ее колониями…
Из-за проклятой войны сэру Уинстону не удалось после рождества остаться отдохнуть в Бленхейме до крещения, как это могли себе позволить бездельники аристократы. Военно-морской министр вынужден был первые три дня нового, тысяча девятьсот пятнадцатого года провести в своем кабинете в адмиралтействе и разрабатывать плодотворную идею, которая могла бы повернуть в пользу Британии весь, ход войны. Идея была проста, как Колумбово яйцо, — захватить силами британского флота Дарданеллы, оседлать их и уже не выпускать из рук, превратив в конечном итоге в новый Гибралтар.
