Не потому что ты не веришь,
А потому что Бог молчит.
И вот я бодрствую меж облаком и пеплом.
И помню всё, что следует забыть.
Во мне привычка вредная окрепла:
Любить тебя сильней, чем не любить.
Тупая боль, она умеет длиться
Гораздо дольше, чем сама болезнь.
Забыть тебя – как заново родиться.
(Или в ушко игольное пролезть.)
Став, в сущности, твоим автопортретом,
Замкнулся давний круг с недавних пор…
Распорядись получше этим бредом,
Разглядывая зеркало в упор.
Там человек, другой, пальто снимает,
Закуривает молча, водку пьёт.
Он ничего в тоске не понимает.
Он из неё себе верёвки вьёт.
И подумаешь: вот ты свободен,
Хоть, как стебель, надломлен и сник.
Но, наверное, Богу угоден
Даже слабый Его черновик.
В тишине растворяясь бессонной,
В полудрёму скатясь, в полуявь,
Вдруг почувствуешь взгляд благосклонный…
Только луч вертикальный направь.
Но всё свободней льётся шум деревьев,
Их лёгкие весной заражены.
Не спят дома и тени от дверей их,
И голоса как будто бы слышны…
Когда в игре – высокой и опасной -
Сойдутся вдруг небесные пути
И линии судьбы проступят ясно,
Для нас они невидимы… Почти.
Когда новогодняя ёлка
Последнюю снимет серьгу,
И тонко чернеют иголки
На хрупко-крахмальном снегу,
И утром как будто приснится,
Что свет расширяется вдаль, -
Зима начинает двоиться -
И перетекает в февраль.
И в счастье впадаешь, как в детство,
И, сделав горячий глоток,
Забыв потеплее одеться,
С коньками летишь на каток.
Не чувствуешь лёгкие ноги.
(Ничто ещё не решено!)
Скользить по зеркальной дороге
Таинственно, страшно, смешно…
Всё чаще и всё бессвязней
сквозь сны проступает детство -
И память выносит на берег
сокровища и скелеты.
И потолок прожигает -
от света некуда деться -
Горящая чёрная точка,
которой в помине нету.
И, делая жизнь короткой,
упрямо плывут за нами
Все гулкие детские страхи,
захлебываясь и спеша.
Мой дом безутешно болен
нехрупкими этими снами…
Такие странные тени
отбрасывает душа.
Мы всё ещё отбрасываем тени,
Сквозь прошлое пытаясь посмотреть.
Есть право выбора
меж этими и теми,
Единственное право – умереть.
А глубина негаснущего неба?
А гром беззвучный среди бела дня?
Ты есть, ты был, когда-то были, не был…
Мой бедный, бедный,
слышишь ли меня?
А. Блок
Сбившись в кучу, ели
Никого не ждут.
И метут метели,
Без конца метут…
А на повороте,
Где река видна,
Замечтавшись вроде,
Ель стоит одна.
Сквозь её иголки
Холод не проник.
Звёзд упало сколько
Ей за воротник?
Пусть её под вечер
Заметёт ещё.
Растревожит ветер,
Растолкав плечом…
Только ей важнее -
Скрытое от глаз.
Сны зимой страшнее
И длинней в сто раз.
Легко сказать – убить Левиафана!
Откроешь дверь – там нету никого.
Лишь вдалеке играет фортепьяно,
И чьи-то гости слушают его.
Пыльцою жёлтою забрезжит свет вечерний.
Вот-вот планеты выстроятся в ряд.
Прорви, прокашляй этот воздух чёрный -
Пока навылет лёгкие болят…
И станет страх покоем отрешённым,
И будет сон спокоен и глубок.
Но должен мой двойник умалишённый
Разматывать, разматывать клубок
Тоски и смуты, смуты и разлада…
Фонарь качается, мигая, на столбе.
Ведь говорили старшие: не надо
Приваживать чудовище к себе.
Нам с тобой ни шагу
назад не сделать…
До последней точки,
до строчки белой
На твоей рубашке
(твоих объятий!),
До размытых солнечных
ярких пятен,
Навсегда застывших
на снимке старом, -
Ничего не зря,
ничего не даром.
Остаётся всё…
Только мало значит.
Кто опять стоит на ветру
и плачет?
Слишком много света
в дали бессрочной,
В этот снимок впечатанной
так же прочно.
Клюнешь меня в ключицу,
Пробормотав: «Пока!..»
Зимнюю красную птицу
Видно издалека.
И никому не больно,
Нечему тут болеть…
Свиделись – и довольно,
Что нам себя жалеть.
Мчится как сумасшедший,
Снег набирает в рот,
Будущий и прошедший,
Сбывшийся Новый год.
Ветер по веткам шарит,
Гости приходят – те.
Яркий стеклянный шарик
Светится в темноте.
Чашка с кофейной гущею,
Что ты покажешь мне?
Бедная моя, лучшая,
С бабочкою на дне…
Невозможный, душный, лишний,
Но и всё же – самый лучший…
Ничего у нас не вышло,
Как себя теперь ни мучай.
Нет, не жалость и не малость -
А могущество бессилья.
Что от бабочки осталось? -
Фиолетовые крылья.
Д. Веденяпин
Спор о стихиях не казался праздным.
Мы упивались вымыслом одним,
Сличая отзвуки событий разных
И будущее примеряя к ним.
И ровный свет ложился на предметы
Так пристально, что трудно передать.
Часы
Неявно ощущалась благодать.
И видеть было чудно и тревожно,
Куда течёт взволнованная речь,
Куда она ведёт неосторожно
И от чего не может уберечь…
К нам время шло обратного дорогой.
И каждый получил, что захотел.
И стало различимо понемногу:
Лишь тот, кто выбрал смерть, остался цел…
Лето садится на мель.
Вплавь пробирается, вскачь
Тёмного золота шмель,
Маленький яркий силач.
Вынырнет – помнит одно:
Надобно вверх и вперёд!
Сада студёное дно,
Запахов водоворот.
Жрец простодушных шмелей
Свиту сбирает окрест:
С мёду гудит веселей
Золоторунный оркестр.
Лета последняя пядь.
Завтра – подует Борей.
