— Отпусти! — пытаюсь я освободить кисть из его захвата.
— Извинись, и я тебя отпущу.
— Не буду, сказала же! — твердо заявляю я, наконец, освободившись. Делаю попытку отдалиться, но парень снова хватает меня, на этот раз за ворот рубашки.
— Не дергайся!
А дальше все как в тумане. В порыве неконтролируемого гнева я отвешиваю пощечину Альберту. Отпрянув назад, чувствую, как его рука напрягается, он ее дергает, и в следующее мгновение мелкие пуговицы с треском отрываются от моей рубашки и разлетаются по земле.
Мы оба замираем, наблюдая, как прозрачные пуговицы скрываются в траве. Взгляд Альберта медленно поднимается, и я поспешно запахиваю рубашку, прежде чем он обращает внимание на обнажившийся участок тела.
Я начинаю хлюпать носом. Не знаю, из-за чего: то ли это был холод, то ли надвигающиеся слезы. В одном я уверена. И то, и другое по вине Альберта Островского.
И как мне теперь появляться дома в таком виде? Промокшая, грязная, да еще и с разорванной рубашкой.
— Зря прикрываешься, — произносит он. — Я уже узрел, какого он цвета. Разве тебя мама не учила, не надевать белую блузку на темный лифчик?
— Пошел ты, придурок, — со злостью выплевываю я, с трудом сдерживая себя от проклятий в адрес этого мажора.
— Поосторожней с выражениями. Я предупреждал уже.
— А я с первого раза не понимаю!
До этого момента понятие ненависти было мне чуждо. Некоторые мои одноклассницы вызывали во мне неприязнь, но не ненависть. Раздражали учителя, незаслуженно занижавшие мне оценки, но я их не ненавидела. Я разочаровалась в своем бывшем парне и подруге, закрутившим роман за моей спиной, но и в этом случае не ощущала ненависти.
Мне кажется, я не сталкивалась с этим чувством ровно до этого момента. И я не могла точно утверждать, как оно могло сформироваться за такой короткий срок.
— Пошли, — командует вдруг парень, и черты лица его немного смягчаются.
— Куда? — я не знаю, чего еще от него можно ожидать.
— Довезу до дома.
— Я никуда с тобой не поеду, — решительно заявляю я.
— Обойдемся без капризов. Ты трясешься, как лист на ветру, у тебя посинели губы и покраснел нос. Просто сядь в тачку, Эрвина, — серьезным тоном произносит Альберт, делая акцент на моем имени.
И от его Эрвина по всему телу пробегают мурашки.
На размышления уходит несколько секунд. Я не хочу с ним находиться рядом еще хоть минуту. Меня приводит в ярость только один его вид. Я не знаю, что он предпримет в следующий миг, но… уже стемнело. В таком виде я только найду себе неприятностей на одно место. Если позвонить Олегу и попросить меня забрать, у него непременно возникнут вопросы о моем внешнем виде и ситуации в целом. А мне бы не хотелось, чтобы мой парень выяснял отношения с Альбертом Островским. У него будет мало шансов на успех.
В конце концов, я соглашаюсь на его предложение и следую за ним к машине, в которой по-прежнему сидит Эдуард Климов.
— Я думал, ты потерялся, и мне придется отправляться на твои поиски, — бросив окурок на землю, произносит он. — А она что здесь делает?
— Едет с нами, — лаконично отвечает Альберт.
— Так это все-таки она, да? Я прав? — оживленно спрашивает парень, как только мы оказываемся в автомобиле.
Я умащиваюсь на заднем сидении и пристегиваюсь. А после не сдерживаюсь и провожу рукой по кожаной обивке сидения.
— Она.
— Тогда почему мы ей помогаем… и почему она в разорванной рубашке? Чувак, только не говори, что ты ее…
— Заткнись, — недовольно смотрит на него, а после и заводит двигатель и трогается с места.
— Адрес, — требует Островский, глядя через зеркало заднего вида.
С неохотой я говорю местонахождение моего дома, и парень сообщает, что прибудет на место через двадцать минут.
Эдуард поворачивается ко мне всем телом.
— Напомни, как тебя зовут?
Я изгибаю бровь и молчу, не желая вступать с ним в беседу.
— Прости, у тебя было какое-то сложное имя, я его впервые слышал, поэтому не запомнил, — улыбается он.
Примечательно, что его друг умудрился запомнить.
— Эрвина, — отвечаю я.
— А я Эдуард, но ты можешь звать меня Эд, — представляется он.
— Почему?
— Ну он, — указывает на Альберта, управляющего автомобилем, — тебя не убил, да еще и подвозит до дома, а это уже можно считать успехом.
Я хмыкаю.
Сомнительная удача оказаться промокшей до нитки, замерзшей и в разорванной одежде на заднем сиденье внушительного джипа с двумя парнями, которых я едва знаю. С водителем, один облик которого внушает мне тревогу. От которого не можешь предсказать, какое действие он совершит в следующую секунду.
По истечении регламентированных двадцати минут автомобиль въезжает во двор моего дома. Я отстегиваю ремень безопасности и выпрыгиваю наружу, мечтая скорее принять горячий душ и оказаться в теплой и сухой постели.