Чем талантливее актёр, тем виртуозней он может обмануть зрителя. А в чём, собственно, состоит этот обман? Да и является ли это в прямом смысле обманом? Все эти вопросы я задала самой себе и пришла к удивительному выводу. Нет! Не обманываю я зрителя, когда люблю своего партнёра. Я и вправду его люблю, как бы он ни был мне неприятен в жизни. Но на сцене ведь это не он, а совсем другой человек. Да и я уже не совсем я. Разве я могла бы поступить так, как моя героиня? Разве я могла бы сказать такие слова? Или даже так одеться. Нет, никогда. Но мне надо в неё перевоплотиться, буквально «влезть в её шкуру». Влезть в шкуру, но со своей душой. И из неё, из этой души, лепить другого человека. То есть моя душа становится материалом для создания другого образа. Дух преображается в материю, из которой кроится новый персонаж… Вот это да! Типичное раздвоение личности!
Когда нездешний дар пера
Становится живою плотью,
И мир, родившийся вчера,
Живёт и дышит в переплёте.
«Любите ли вы театр, как люблю его я?» Вот знаменитая сакраментальная фраза, с которой надо бы начать эту книгу, думала я, доставая бумагу и ручку, чтобы усесться за стол. В этот момент какая-то струна вдруг оборвалась у меня внутри, и чувство недоумения с привкусом лёгкой горечи возникло сначала в голове, а потом заскользило ниже к сердцу, которое тут же, встрепенувшись, немного сжалось, как бы пропуская мимо себя эту мысль и позволяя ей катиться дальше вниз, обдавая холодом желудок и вызывая неожиданную тошноту. «Что это?» — с удивлением подумала я, опускаясь на стул и глядя на белый лист бумаги. «Любите ли вы театр… любите ли вы театр… любите ли вы…» — закрутилось у меня в голове с настойчивостью заезженной пластинки снова и снова, поднимая внутри волну удивления и неприязни.
«Господи, — вдруг серьёзно подумала я, — а действительно, люблю ли я театр?» Подумала и ужаснулась, что не могу так твёрдо и безоговорочно ответить: «Да!»
Да, да, тысячу раз «да»! Я знала это всегда, как дважды два — четыре. И вдруг, вот новость, я засомневалась!
Сомнение — великая вещь, скажете вы. Именно с сомнений начинаются все новые открытия. Да знаю я, знаю. Но это открытие для меня стало действительно новым. Как будто кто-то отдёрнул занавес, и при ярком свете прожекторов я вдруг увидела Театр во всей его пошлой обыденности, со всеми неприглядными деталями. С его интригами, сплетнями, подсиживанием, стукачеством и лизоблюдством. Где обычный артист выглядит этаким Акакием Акакиевичем, маленьким бесправным человечком, жизнь которого и судьба зависят от любого режиссёра (неважно, талантливого или бездарного), унижающего его по каждому поводу и при этом требующего от артиста, чтобы тот его любил, пил с ним водку и считал его слова «истиной в последней инстанции». Режиссёр, узурпирующий актёрский талант, волю, отнимающий его от семьи, ворующий часы его жизни или не дающий ему работы, зная, что убивает этим несчастного актёра. Боже! Сколько всей этой мерзости мне пришлось увидеть за свой век! И вот этот Театр я должна любить?! «Нет! Нет! Не люблю я его!» — захотелось закричать мне впервые в жизни. Да я этот Театр просто ненавижу!
Вот так фокус. А что же я делала все эти годы именно там, на сцене? Как я любила все эти запахи кулис, эти репетиции! Как я не спала ночами в ожидании премьер, как горько плакала, когда не было работы! Как я бежала больная, с температурой, даже с сотрясением мозга, туда, на сцену, чтобы играть. Играть!!
Вот оно, слово, найдено! Игра! Вот что притягивало меня с детства в Театр. Вот что любила я искренне, беззаветно и преданно. Вот что держало меня так долго в этом сладком рабстве.
Конечно, игра начиналась в детстве. В этом счастливом, беззаботном времени жизни, где каждый сам себе режиссёр. Посмотрите, как играют дети! Даже любящим мамам и папам никогда не приходило в голову учить своё дитя играть в куклы. А какая вера «в предлагаемые обстоятельства»? Ни один взрослый артист не способен на это. Нет, великие артисты именно так и играют!
И ещё, этот театральный дурман, это завораживающее волшебство Театра, конечно, было у меня в крови, в генах, переданных мне моими родителями. Мой отец, Владимир Лепко, блистательный комедийный актёр Театра Сатиры. А мама, Антонина Крупенина, солистка музыкального театра им. К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко, — уникальная характерная танцовщица. Разве могло им прийти в голову, что их дочь не будет артисткой? Конечно, Театр; и ничто другое не могли они так любить. И как много они рассказали мне о нём, а главное — показали всей своей жизнью, своим примером это бескорыстное служение Театру.
