— Не плачь, глупышка, ну не будешь ты танцевать в Большом. В жизни надо уметь довольствоваться малым…
Спустя десять лет меня принимают в труппу Малого театра.
Однажды мама приходит домой с сияющей улыбкой на лице.
— Знаешь, — говорит она мне, не скрывая своей радости, — у нас при театре организовали училище. Это будет экстернат. После четырёхгодичного обучения можно будет поступить в восьмой класс хореографии при Большом или пойти в ансамбль.
— Нет! — кричу я. — Никогда! Ни за что! Хватит с меня балета!
Ужас от того, что меня опять разденут при всех и будут поднимать и выкручивать ноги, смотреть взглядом оценщика на мою внешность, обсуждать вслух мои недостатки, как будто покупают лошадь, а потом ещё и поставят клеймо, привёл меня в такое неистовство, что мама испугалась.
— Витюля, — говорила она, ласково гладя меня по голове, — там ведь будут такие же девочки, как ты. Им всем уже по двенадцать лет.
— Но я же самая толстая! — кричала я со слезами на глазах.
— Какая глупость! Ты уже давно похудела, и теперь у тебя прекрасные формы.
Мама не знала, что такое комплекс неполноценности. Она им никогда не страдала.
— Нет! — твёрдо ответила я.
Она посмотрела на меня с недоумением и добавила:
— Ты ведь хочешь быть драматической актрисой, а умение двигаться на сцене тебе очень пригодится.
Я сдалась. Четыре года я бегала после школы к маме в театр на занятия балетом. Я училась хорошо, меня хвалили, мне советовали продолжать. Но все четыре года я смотрела в зеркало, стоя у станка, и мне всегда казалось, что я самая толстая из всех девочек. И все-таки я очень благодарна маме за то, что ей удалось меня уговорить. Как мне помогал балет! И в училище, и в театре, и, конечно, в «Кабачке». Вдохновлённая балетом, я смогла понять и оценить важность жеста, движения на сцене. Я почувствовала, что жест может быть порой более выразительным, чем слово. Танец помог мне вновь поверить в себя. Мы и сейчас дома часто танцуем. И какое же это счастье — видеть маму, которая в девяносто пять лет радостно танцует со своими правнуками!
Помню эпизод, произошедший в самый разгар «Кабачка», когда уже вся страна считала нас своими героями. На телевидение приходили горы писем от наших поклонников. Нам просто их давали мешками. Причём писали все: и дети, и старики, и мужчины, и женщины, и, конечно, солдаты. Помню, у меня этих писем от солдат и моряков было столько, что их все невозможно было принести в дом и даже невозможно было все прочесть. Как-то Георгий Васильевич Зелинский во время репетиции стал мне делать какое-то замечание.
— Вы поосторожней со мной, — сказала я, сделав строгое лицо. — А то я сейчас всю армию подниму.
Конечно, это было удивительное время. И это отношение людей к нам, как к своим близким, было удивительно.
Так вот, в это самое время ко мне как-то подошёл наш замечательный балетмейстер Петр Львович Гродницкий и говорит:
— Вика, я поражаюсь, почему они в Малом театре не поставят на тебя мюзикл? Ты ведь потрясающе двигаешься. Это был бы такой успех! Народ бы валом повалил!
Милый, чудный Пётр Львович, никогда я не думала, что он, будучи уже таким мастером, столько лет проработавшим и в театрах, и в цирке, остался таким наивным.
— Что вы, мой дорогой, — ответила я, — это ведь никому не интересно!
Он в возмущении пожал плечами.
Но всё-таки мне разок повезло. В спектакле «Плутни Скапена», в постановке Евгения Яковлевича Весника, я вышла на сцену Малого театра в танце. Я играла роль Зербинетты, девушки, украденной цыганами. И вот под божественную музыку Алексея Рыбникова я танцевала.
