— Не может, не потеряв своей должности и положения в обществе. — Альтея вновь заработала иголкой. — Думаешь, я ему не говорила?
— И что он ответил?
— Что собирается уйти из медицинского колледжа. Говорит, денег у него достаточно. Будет работать в домашней лаборатории. Ха!
Грандисон задумался. В Чарлстоне такое могло сойти с рук. На островах — несомненно. Скажем, на Мартинике. Все знали, что французы… Но здесь?
— Я даже спросила его, мистер Харрис, спросила в лоб: «Вы помните Ричарда Ментора Джонсона?» — По выражению лица Грандисона ей стало ясно, что имя это ему ни о чем не говорит. — Ричард Ментор Джонсон из Кентукки. Когда я была ребенком, занимал пост вице-президента Соединенных Штатов. При президенте Ван Бюрене.[20] Люди говорили, будто он убил индейского вождя Текумсе[21] и потому стал героем. Но когда женился на цветной женщине и об этом стало известно, его попытались сместить с должности. После завершения первого срока правления он сдался и уехал обратно в Кентукки. И знаешь, к тому времени жена мистера Джонсона давно умерла. Умерла до того, как он приехал в Вашингтон и стал вице-президентом. Одной памяти об этом браке хватило, чтобы обрушить его карьеру. Неужто в Джорджии доктору Джорджу удастся жить, как и прежде, остаться в своем доме с живой цветной женой?
— Но мисс Фанни… если посмотреть на нее…
— Я знаю. Она белее некоторых жен, но значения это не имеет. Огаста — маленький город, мистер Харрис. Все всех знают. Здесь Фанни никогда не примут за свою, а они оба говорят, что не желают переезжать.
Он, насколько мог, выразил сочувствие, но думал больше о том, как глупость доктора Джорджа отразится на его судьбе. Означает ли такая перемена конец его походам на кладбище в Седар-Гроув? Или в своем безумии доктор будет настаивать, чтобы он брал равное число покойников и с кладбища для белых? Равенство — это прекрасно, при условии, что для Харриса оно не закончится судом Линча.
В то утро он четыре раза подмел полы в коридоре наверху, дожидаясь, пока доктор Джордж останется один в кабинете. Наконец последний посетитель отбыл, и Харрис торопливо постучал в дверь.
— Извините, доктор Джордж, у нас заканчиваются припасы для анатомического класса.
Он всегда говорил «припасы» вместо «тела», даже когда они были наедине, из опасения, что кто-то может их подслушать.
На лице доктора Джорджа отразилось недоумение.
— Припасы? Ох… ах да, я понял. Есть что-нибудь свеженькое?
— Сегодня состоятся похороны. Маленький мальчик упал с крыши сарая. Я просто хотел узнать, подойдет ли он.
— Да, пожалуй. Хотя мы могли бы использовать жертву желтой лихорадки, если ты о такой услышишь. Должны учить студентов болезням Юга, знаешь ли. В медицинских школах на Севере о них ничего не знают. Почему ты спрашиваешь о мальчике? Ты с ним знаком?
Это не имело значения. Он знал их всех, и давно. Кого-то лучше, кого-то хуже, но теперь видел в них лишь бездушные трупы.
— Нет, мне все равно, кого привозить. Просто хотел узнать, что теперь делать, раз уж будет новый декан и…
Доктор откинулся на спинку стула, вздохнул:
— Да, я понял, Грандисон. Ты узнал.
— Да.
— Это правда, я ухожу с поста декана. Чувствую, для колледжа так будет лучше. — Он поднял со стола несколько бумаг, с широкой улыбкой показал Грандисону. — Но, похоже, остаюсь почетным профессором анатомии. Это петиция, подписанная всеми студентами и преподавателями с просьбой оставить меня в колледже. И попечительский совет с ней согласился.
— Они знают?
— О Фанни? Разумеется. Говорят, их это не касается. Возможно, если человек — врач, он понимает, как в действительности несущественна разница между расами. Только тонкий слой кожи, а под ним все одинаково. Какой бы ни была причина, они настаивают, чтобы я остался в колледже. И я остаюсь.
— Значит, ничего не изменится? В смысле для меня?
Джордж Ньютон покачал головой.
— Мы все равно должны работать с телами, а единственное место, где их можно взять, — Седар-Гроув. В этом ничего не изменится. Но я полагаю, моего влияния хватит для того, чтобы перевезти твою семью в Огасту. Я выполню взятые на себя обязательства. А ты продолжай заниматься порученным тебе делом.
Мэдисон Ньютон родился в последний день февраля, краснолицый, светловолосый, со светло-карими глазами, сморщенный, как капустный лист, но белый.
— Прекрасный ребенок, — улыбнулся Харрис, когда Фанни принесла младенца в дом матери.
Фанни закрыла сына так, что на виду остался только нос малыша.
— Люди хотят посмотреть на него лишь для того, чтобы увидеть, какого он цвета, — пожаловалась она. — А чего они ждут? У него шестнадцать прапрабабушек и прапрадедушек, и только один из них был черным. Остальные — белые. И больше цветные в роду не встречались. Младенец останется белым, хотя многие так не думают.
Он продолжал улыбаться и сказал чистую правду, мол, младенец — прелесть, но злился и никак не мог отделаться от этого чувства. В ту ночь над Седар-Гроув моросил теплый дождь, и Харрис с такой силой вгонял лопату в землю, будто хотел разорвать ее.
