— Вот поэтому-то я здесь, а не на Каско или Корфу. Лучше всего ясное зимнее утро. Город расположен в подветренной части острова и обращен к Пенобскоту. Там есть католическая церковь, которую, между прочим, епархия, вероятно, скоро закроет. Есть и унитарная — для тех, кто предпочитает религию попроще.
— А кто еще здесь живет? — Эйхо смахнула соленую пену, осевшую у нее на ресницах. Было время прилива, ветер дул с юго-востока.
— Сто сорок постоянных жителей, средний возраст пятьдесят пять лет. Экономика — лобстеры. Точка. В конце века Кинкерн летом превращался в премилое сообщество, но большая часть коттеджей, принадлежавших старым морским волкам, исчезла, а остальные населяют местные.
— И вы владеете этим островом?
— Первоначальная сделка зарегистрирована в 1794 году. Вы хорошо себя чувствуете, Мэри Кэтрин?
Уступ, по которому они проходили, находился всего в пятидесяти футах над волноломами и подобравшимися к самому берегу скалами.
— Немного не по себе… так близко.
— Плавать умеете?
— Только в бассейне. А океан… я в пять лет едва не утонула на пляже в Нью-Джерси. В то утро и волн-то не было, так — в пару футов высотой. Я повернулась спиной к воде и играла ведерком и совочком. И вдруг откуда ни возьмись высокая волна — никто такой и не ждал.
— Бродячая волна. У нас они тоже бывают. Мои родители шли под парусами возле маяка, вон там, чуть подальше навигационного буя, когда огромная волна хлынула на яхту. Шансов спастись у них не было.
— Боже праведный! Когда это случилось?
— Двадцать восемь лет назад. — Тропа повернула в гору, и перед ними выросла башня маяка. — Я сильный пловец. Даже очень холодная вода не действует на меня так быстро, как на других людей. Когда мне было девятнадцать лет — и под сильнейшим влиянием лорда Байрона, — я переплыл Геллеспонт. И с тех пор меня часто занимала мысль… — Он умолк и посмотрел на море. — Если бы в тот день я был с матерью и отцом, смог бы спасти их?
— Вы, должно быть, очень по ним скучаете.
— Нет.
Через несколько секунд Рэнсом обернулся к Эйхо, словно от ее взгляда ему делалось неловко.
— Что, ужасную вещь сказал, по-вашему?
— Мне кажется, я… я не понимаю этого. Вы любили своих родителей?
— Нет. Разве это необычно?
— Не думаю. Они были жестоки с вами?
— Физически? Нет. Чаще всего просто предоставляли меня самому себе. Будто я и не существовал вовсе. Не знаю, есть ли название для такого рода боли.
Его улыбка, немного унылая, лучше всяких слов подтверждала желание оставить эту тему. Они зашагали к ослепительно белому маяку, сияющему на самой высокой точке мыса. Рэнсом переделал его — к немалой ярости пуристов, как он выразился, — установив современное, как в аэропортах, навигационное оборудование поверх того, что стало теперь его мастерской.
— Я видел, чего вам стоило, — говорил Рэнсом, — оставить вашу маму — вашу жизнь. Хотелось бы думать, что это не только ради денег.
— Меньше всего. Я живописец. И приехала учиться у вас.
Он кивнул, удовлетворенный, и дотронулся до ее плеча:
— Хорошо. Не заглянуть ли нам туда, где мы оба будем работать, Мэри Кэтрин?
Питер, даром времени не теряя, успел порядком поднабраться на свадьбе, последовавшей за бракосочетанием его сестры Сиобан и торговца компьютерными программами из Долины ручьев. Слишком большое количество выпитого вгоняло его в хандру, отчего он упрямо воспринимал все слова, обращенные к нему, превратно.
— Что слышно про Эйхо? — спросил его первый кузен по имени Фитц.
Питер глянул на Фитца и глотнул ирландского виски, вместо того чтобы поддержать разговор. Фитц посмотрел на еще одного кузена Питера — Роба Флаерти, — и тот заговорил:
— Пит, есть шесть билетов на сегодня на «Рейнджеров». Хорошие места.
Фитц вставил:
— То есть два для Роба и его девушки, два для меня с Коллин и… я подумал… ты помнишь Мэри Махэн?
Ответ Питера к любезным причислить было трудно:
— У меня нет желания идти на «Рейнджеров», а тебе, Фитц, незачем клеить меня с кем ни попадя. — Галстук у него сполз, лоб и скулы пылали пьяным румянцем. Капелька пота незаметно упала с подбородка прямо в виски. Питер вновь поднес стакан к губам.
Роб Флаерти усмехнулся:
— Ты, Пит, напоминаешь мне занедужившего любовью верблюда. Опавшего горба только не хватает.
Питер неприязненно сморщился:
— Не хватает мне выпивки.
— Мэри-то сохла по тебе…
— Она же крестная моей матери, ты, засранец.
Фитц попытался унять накал страстей:
— Ну и что? Это впрямую за моральный грех и не считается.
— Фитц, замолкни!
— Все, понял. Молчу. Только ты от исключительной телки нос воротишь. Могу поклясться.
Роб бросил нетерпеливо:
— А, да пусть сидит тут и нюнится. Эйхо, видать, его напрочь присушила, перед тем как смыться из города со своим приятелем-художником.
