В горенке было темно, душно, пахло перекисшим тестом и деревянным маслом. Слабо мерцал фитилек лампадки под черной иконой. Сквозь щелястые ставни пробивались редкие лучи солнца. Они рассекали блестящими лезвиями плотную темень, искрились мириадами порхавших пылинок, золотили образок в темном углу. С полатей слышались приглушенные рыдания. Покрытая черным платком старушка, отворившая нам дверь, стояла молча и недвижно у порога, прислонясь к косяку, сложив под фартуком руки. Ручной жернов в темном углу, светец с незажженной лучиной, слева у дверей кросна – деревенский ткацкий станок.
– Что тут у вас стряслось? – спросил Баламут. – О чем плач? Где Аленка?
Тревожно застучали ставни на ветру. Дребезжало стекло в заплатанных окнах. Под ногами стонали подгнившие половицы. Странное дело, по полу раскидано разное добро – пронафталиненная одежда, белье, калоши.
С печи кто-то слез и стал перед нами, старчески покашливая.
– Не бойся, папаша, это я, – бодро загромыхал Иванов. – Дрыхните еще, что ли, или, это самое, болен кто?
– Давай, папаша, показывай свою Алену! – рассмеялся Баламут. – Говорят, красивая она у тебя. Может, жениха подберем!
Минут через десять нам все уже было известно. Какие-то неизвестные «черные» люди нагрянули ночью в Заполянье, грабили, искали всюду самогон, деньги, шарили в божнице, за образами, выбрасывали из люлек детей, пытали мирных сельчан. Перед уходом, сказал старик, они «згалтовали» трех заполянских девок, среди них и Алену, девятнадцатилетнюю связную нашего отряда.
Я хотел спросить, что значит «згалтовали», и вдруг понял.
– Они себя за партызанов выдают, – угрюмо закончил старик. – Только среди вас мы не видели таких. Последние деньги из старухиного чулка выпотрошили. Венчальные свечи забрали. Старухину спидницу, что к гробу припасла, на портянки порвали.
Никто не притронулся к стылой пшенной каше, поставленной на чисто выскобленный стол безмолвной хозяйкой. Плач на полатях не унимался.
– Руки на себя, горемычная, грозится наложить. Не уберег. А я ее в строгости держал, по-старинному, на улицу у меня Аленушка только из-за занавесочки глядела, в щелочку…
Хозяин распахнул скрипучие ставни, но солнечный свет казался холодным и резким.
Мы увидели развороченный дедовский окованный сундук, следы грязных сапожищ на половицах, растоптанные окурки, девичьи мониста и ленты. В хате было накурено – никто не проветривал ее после ночных гостей… Стало понятно, почему пахнет перекисшим тестом – хозяевам было не до хлеба. «Значит, бандиты были здесь совсем недавно… – По спине продрал морозец. – Значит, недалеко ушли…»
– Куда ей теперь, порченой? – бормотал старик. – И так из-за войны засиделась в девках, а теперь и вовсе вековухой доживать!
На бревенчатой стене – осколок зеркала на гвоздях. Девичьего зеркала – догадался я.
– Утром на деревне листовки нашли, – сказал хозяин, доставая из кисета бумагу. – Почитайте!
«Белорутины! – взывала листовка. – Фюрер вас любит. Он знает о кровавых зверствах и грабежах партизан. Фюрер защитит вас от лесных бандитов. Всемерно помогайте властям в их борьбе против большевистских партизан!»
– Как нам найти этих гадов? – мрачно, с угрозой спросил Баламут, когда мы собрались у подводы. Он рванул ворот: – Душно до чего!
Ветер стих, припекало сильней.
– А может, не стоит, ребята? – неуверенно произнес Иванов. – Попадем в переплет. И гроза вроде собирается…
– Ты что, не понял, голова, – взорвался Баламут, – что это из-за их художеств грозит расстрел Длинному, Шорину, Терентьеву?!
– Пока мы их не уничтожим, – сказал я, – нам веры не будет от народа. А гроза тут ни при чем.
– Айда в Заболотье, – загорелся Баламут. – Старик говорил, что бандиты туда направились. Ведь два-три километра всего, – добавил он, будто это имело решающее значение.
У Заболотья мы заметили впереди, в предгрозовой пыльной мгле, группу верховых, соскочили с телеги, взялись за оружие. Передний конник – низкий, черноволосый – вскинул автомат. Другой, неловко держась в седле, затрусил к нам. По ржаному полю, обгоняя всадника, неслась тень гривастой тучи. Над рожью низко летали ласточки…
– Э-ге-ге-ге! – заорал Баламут. – Да это Боков! А мы уж гранаты приготовили. Жми сюда, Василь! Скажи, за ночь за Проню и обратно. Что нового, синьор? С кем едешь?
– С Бажуковым в лагерь. Он заместо Чернышевича…
Мы рассказали Бокову о бандитах.
– Слава тебе!.. – улыбнулся он устало. – Как гора с плеч. Значит, не виноваты наши!
– А ты уж с Самсоновым и про расстрел заговорил! – накинулись мы на Бокова.
– Нехорошо вышло, – густо покраснел тот. – Да ведь все улики вроде на них показывали.
Среди бажуковцев оказались двое знакомых мне комсомольцев-москвичей из нашей части – Витька Терехов и Глеб Рождественский. Вместе с ними добивался я в центральном комитете комсомола отправки во вражеский тыл, вместе пришли в диверсионно-разведывательную спецшколу, вместе готовились к вылету в сводном учебном отряде Самсонова.
– А что там с Надей вышло? – спросил меня, неловко спешившись, Глеб. – Самсонов, Васька вот рассказывал, Колесникову чуть не предательницей считает?
