В общем, все у нас с Толиком было хорошо, превосходно даже. И пришло время, когда мы оба, изнывая от любовного желания, сдались все-таки, вернее, поддались ему – этому непреодолимому желанию, и первый в моей жизни лепесток алой розы будто сорвался с потолка и упал на белоснежную простыню.
– Что это?! – в ужасе возопил мой пожарник.
– Не знаю, – растерялась я.
– У тебя что, никого до меня не было? – И прядь его волос на затылке поднялась от удивления и негодования.
– Почему это не было? – Я даже обиделась. – Петухов мне в любви признавался! А принц Варфоломей даже перстень подарил! – И я в доказательство сунула ему под нос руку с кольцом.
– А ты с ними спала?
Я задумалась.
– Нет, не спала.
– Значит, я у тебя первый, – проговорил он горько и обреченно как-то.
– Ну, если так, то, наверное, да, – согласилась я, после чего он положил на меня тяжелую свою руку и захрапел. Пару раз за ночь он вскакивал, выкрикивая: «Подъем! По машинам!», и пытался было сорваться с кровати и убежать в темноту тушить приснившийся ему пожар.
А утром... Утром он признался мне, что он женат и у него двое детей:
– Короче, я вот... Это... Хоть тебя и обесчестил, но жениться никак не могу, – заключил он, надевая свою зимнюю куртку на меху. – Ну, я пошел?.. Позвоню тебе... Пока, – он поцеловал меня в щеку и был таков.
В моей душе после его ухода творилось что-то странное и непонятное. С одной стороны, я почувствовала себя взрослой и очень опытной – настоящей светской львицей, но с другой стороны, меня очень огорчал тот факт, что Толик оказался женат. Мало того – у него двое детей! То есть радость, отчаяние и огорчение смешались в сердце, а потом и страх появился. Мне вдруг в голову пришла одна страшная мысль: «Что, если я беременна?!»
Этот месяц выдался для меня очень напряженным – первые две недели я была вся на нервах и буквально кидалась на окружающих, две последние недели бегала через каждые двадцать минут в туалет – проверить, не пришли ли месячные, и поглощала аскорбиновую кислоту в диких количествах.
К моей великой радости, на сей раз все обошлось. Впредь я решила быть умнее и предохраняться. Обо всех известных методах предохранения мне рассказала моя верная подруга Людка, которая давно распрощалась со своей невинностью и порадовалась за меня от души, что и я наконец-то ее потеряла.
Вскоре я познакомилась с капитаном дальнего плавания Макаром Петровичем Кокардовым. Он был лет на десять старше меня – настоящий морской волк, воплощение мужества и смелости. Естественно, я сразу влюбилась в него по уши и опять потеряла девственность. Макар Петрович очень удивился этому, сказав:
– Я на своем веку такое вижу впервые! – У меня чуть было не вырвалось, что я такое вижу уже во второй раз, но я сдержалась, а капитан, преисполнившись ко мне уважения и почтения даже какого-то, сжал меня в объятиях и мгновенно заснул, то и дело выкрикивая в забытьи: – Право руля! Лево руля!
На следующий день, ближе к вечеру, мой Макар Петрович отчалил на своем корабле со странным для судна названием «Горные вершины» – пошел вокруг света, по делам не только экономическим, но и политическим (это он сам мне на ушко на прощание шепнул), и, пообещав вернуться через полгода, велел дожидаться его и ни с какими кобелями больше не связываться (он именно так выразился).
Однако через две недели я совершенно случайно, на учебно-тренировочных сборах, познакомилась с боксером-тяжеловесом Иваном Дрыковым. За его телесной мощью я сразу же увидела доброе, нежное и отзывчивое сердце. Уже через неделю знакомства я потеряла девственность и с ним.
– Девочка моя, девочка моя, – лепетал он в восторге, стискивая меня в объятиях – мол, «девочка только моя и никому я ее не отдам»! Я тоже пребывала в каком-то умилении из-за того, наверное, что никто до сих пор не смог оценить как следует мое достоинство, а именно – сохраненные мною целомудрие и непорочность.
Все бы хорошо, только вот спал Иван Дрыков уж очень беспокойно. Снился ему всегда один и тот же сон – что стоит он на ринге шесть на шесть метров, а перед ним – самый ненавистный его противник Гарик Шубин, и он все пытается, пытается выиграть у него бой нокаутом, но Шубин все изворачивается, изворачивается – даже правила нарушает, вылезая за канаты. Иван зубами скрипит, скрипит во сне – да стену кулаками все дубасит. Однажды он вдруг как подпрыгнет на кровати – перевернулся и хлоп со всей силищей своей немереной мне по лицу, и как заорет:
– Судью на мыло! Убью! Судью на мыло!
Неделю после этого я с синей физиономией ходила – потом она то желтела, то зеленела...
