– Ну поднеси, я хоть посмотрюсь в нее, – молила она, будто вместо водки бабушка надеялась увидеть волшебное зеркало, в котором отразилась бы вся ее молодость: и тот знаменитый режиссер, который звал ее сняться у него в кино и прославиться в один миг – проснуться в одно прекрасное утро знаменитой... Увидеть себя – красивую, молодую, с густыми и длинными, как у Фроси Бурлаковой, косами; увидеть свадьбу – свою свадьбу, только не с Любой, а, может, с тем самым знаменитым режиссером, за которого она выходит не из жалости, а по любви и уважению. Увидеть далекие страны, где не была никогда, а только представляла их в своем воображении – до ужаса смешными и не такими, какие они есть на самом деле. Отчего-то Италию, по ее разумению, населяли исключительно эскимосы, а во Франции все без исключения женщины – колдуньи, в Японии (она была уверена) живут одни обжоры – им не хватает места оттого, что все они толстые, как подушки – вот и претендуют поэтому на наши Курильские острова.
Баба Фрося посмотрела очень сосредоточенно на содержимое стопки и, выпив, занюхала рукавом.
– Устала я что-й-то! Посплю. – И она, отвернувшись к стене, сразу же погрузилась в сон.
Мы вышли... Вскоре поймала я такси и погрузила пьяного и дурного Дубова в машину, и всю дорогу он никак не мог успокоиться, пытаясь докопаться до истины, которая, по его мнению, была где-то рядом.
– Вот твоя мамаша меня не любит! – заявил он.
– С чего это ты взял?
– А с того! – И он, сфокусировав взгляд на кончике собственного носа, принялся нудно и сбивчиво объяснять. Потом выкрикнул основное доказательство того, что родительница моя его невзлюбила: – На свадьбу не приехала! – разоблачающе выкрикнул он.
– Это еще ни о чем не говорит, – не сдавалась я.
– По телефону со мной почти не разговаривает, – приводил он все новые и новые доводы. – А твой отец мне руку пожал! – с невероятной гордостью выпалил он и зарделся от удовольствия.
– Ну и радуйся.
– А твоя бабушка, только не та, что потом пришла, а та, которая песни пела и в кровати лежала, вообще князем меня назвала!
– Что ж тебе еще надо?
– А мамаша твоя меня не любит! – зациклился Дубов и мучил меня до двух часов ночи, задавая один и тот же вопрос о том, почему его невзлюбила моя мама. Тогда я впервые поняла его сестру и ее желание стереть дурака-брата с лица Земли.
На следующее утро я узнала, что баба Фрося ночью ушла из этой жизни – во сне. Она покинула этот мир и отправилась в лучший, наверное, не ощутив никакой перемены от перехода из сна в небытие. Она не чувствовала боли и, очутившись в кромешной темноте, подумала, вероятно: «Это мне пока еще не снится ничего». Она стремительно двигалась куда-то, но непонятно – вперед или назад, вверх или вниз. Вскоре далеко-далеко она увидела свет – мягкий и одновременно яркий, белый, лунный – он притягивал ее к себе своей теплотой. «Что за удивительный, странный сон!» – успела подумать она и попала туда, куда ей суждено было попасть.
До бракосочетания с Геннадием Дубовым я ничего не знала о мужской зависти – я вообще не догадывалась, что она существует. Если быть точной, то заметила я в супруге своем чувство досады, вызванное кажущимся благополучием и легкостью моей тренерской деятельности, на пятом году нашей совместной жизни. Все пять лет он злился непонятно по какому поводу, а однажды утром вдруг заявил:
– Я на работу не пойду!
– Почему это?
– Надоели мне эти вонючие ремонты! Сама-то больно хорошо пристроилась! Ходишь вокруг бассейна да указываешь, как кому руками и ногами грести, даже самой в воду лезть не надо! Так каждый дурак может! Ты вон пойди, потолок попробуй размыть! Я б тоже не отказался полдня покомандовать и еще деньги два раза в месяц получать!
– Невелики деньги!
– Я б согласился!
– Но чтобы заниматься тренерской деятельностью, нужно самому все детство работать, в соревнованиях участвовать, и не просто участвовать, а побеждать, чтобы сначала разряды получать, а потом мастером спорта стать!
– Ерунда! Не пойду я ни на какой ремонт! – выпалил он, после чего бездельничал целый месяц.
Но зависть его стала с того дня развиваться по всем направлениям, причем была она сопряжена с жадностью. А может, он и был всегда таким, только я этого не замечала, ослепленная (как мне тогда казалось) любовью?
За обедом или ужином он оценивающим взглядом смотрел на тарелки и хватал большую порцию. Стоило мне прийти из магазина, как он кидался к сумкам и, увидев, что я купила себе какую-то обновку, требовал себе точно такую же. До абсурда дошла ситуация, когда он выкопал из пакета женские прокладки в красочной упаковке и завопил на весь дом:
– А мне?! Я тоже это хочу! Мне, значит, не надо?! Конечно! Ты всю жизнь только о себе думаешь!
Когда я популярно объяснила, что это такое и с какой целью используется, он не отступился:
– Ну и что! И мне могли бы пригодиться!
Тогда я решила, что он завидует моим критическим дням – у меня-то они есть, а у него нет!
