Вытирая слёзы, Олег Станиславович выдавил из себя:
— Ой, не могу… «Что если он с Мирой поступит, как с фонариком?» У… у… умора!
А идея хороша! Как мне самому в голову не пришло! Сдуть пыльцу невинности! А всё Ку… Куцему спасибо!
Остолбенев, Фандорин смотрел на веселящуюся парочку, и его ошарашенный вид вызвал новый приступ истерического хохота.
— Три раза! — Жанна, давясь, показала три пальца. — На те же грабли! Ничему не научился!
Она приподнялась со стула, сунула Николасу руку в нагрудный карман пиджака — того самого, из магазина «Патрик Хеллман» — и вынула какой-то маленький шарик.
Микрофон!
Всё это время они подслушивали!
В самом деле, он неисправимый идиот: ни история с Гленом, ни история с капитаном Волковым не научили его элементарной осторожности.
Сделав невозмутимое лицо (а что ещё оставалось?), Ника холодно сказал:
— Делаю вывод, что условия, выдвинутые господином Куценко, вам известны.
— Известны-известны. — Жанна показала ему большой палец. — Классные условия. Ты, Ника, показал себя молодцом.
Олег Станиславович кивнул.
— Да. Подите, скажите Куцему, что всё нормально. А про пыльцу невинности это я пошутил. Цыплячья грудка и сиротские хрящики мадемуазель Миранды меня нисколько не привлекают. Вперёд! Фигаро здесь — Фигаро там. А мы пока ударим по дижестивчику. Верно, золотко?
Он думал, что ночью не сомкнёт глаз. Прилёг на кровать больше для порядка. Закинул руку за голову, стал представлять себе, как всё завтра произойдёт. Что если в Ястыкове подлость окажется сильнее прагматизма?
Зажмурился, представил.
Два приглушённых щелчка. Высокий мужчина и худенькая девушка ни с того ни с сего падают на асфальт. К ним подходят, наклоняются, не могут понять, в чём дело. А тем временем двое или трое парней как ни в чём не бывало уходят прочь, растворяются в толпе…
Просто поразительно, что с такими видениями Фандорин всё-таки уснул. Единственным объяснением могла быть усталость. Как-никак вторая бессонная ночь подряд.
На рассвете он проснулся оттого, что скрипнула дверь и по полу прошелестели невесомые шаги.
Спросонья сказал себе: это Алтын вставала в туалет. Собирался упасть обратно в сон, и вдруг вспомнил, где он. Рванулся с подушки.
У приоткрытой двери стояла Мира. Она была в розовой пижаме с жирафами — очень похожей на ту, в которой спала четырёхлетняя Геля.
— Тс-с-с, — приложила палец к губам ночная гостья.
Прикрыла дверь, бесшумно пробежала по паркету и села на кровать.
— Ты что? — прошептал он. — Как ты вышла из комнаты?
— Стояла у двери, слушала. Ждала, пока этот в сортир уйдёт или ещё куда. Вот, дождалась.
— Но в кухне же ещё один! Мог услышать.
Мира усмехнулась, её глаза блеснули мерцающими огоньками.
— Как же, услышит он. Я умею ходить вообще без звука. Мы ночью всегда из палаты в палату шастали. Смотри, смотри, что я нашла! В пижаме было.
Он наклонился к маленькому бумажному квадратику. Напрягая глаза, прочёл: «Не бойся, доченька. Папа тебя спасёт».
— Видал? — возбуждённо спросила она. — Я всю ночь не спала, хотела тебе показать! Подвинься, я замёрзла.
Залезла к нему под одеяло, прижалась ледяными ногами.
Спокойно, приказал себе запаниковавший Николас. Это невинная детдомовская привычка. Осторожно, чтоб не обидеть, отодвинулся, но Мира немедленно придвинулась вновь.
— Ты такой тёплый! И длинный, как удав из «Тридцать восемь попугаев». — Она прыснула. Опёрлась на локоть, мечтательно сказала. — Он вообще застенчивый. Вроде как стесняется меня. А тут «доченька». Никогда так меня не называл. Значит, не сердится.
Николас уже взял себя в руки, запретил организму поддаваться ненужным реакциям. Ну и что с того, что девушка положила тебе руку на плечо, а коленку пристроила на бёдра? Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает.
— Что ж ему на тебя сердиться? — сказал Фандорин. Хотел погладить девочку по трогательно белеющей в полумраке головке, но не стал — немного подержал руку в воздухе и осторожно опустил. — Разве ты в чём-нибудь перед ним виновата? Ничего, завтра всё кончится. Нас отпустят, мы доберёмся до метро, и за нами приедет твой папа.
— В метро? Ой, я там ещё ни разу не была. Говорят, жутко красиво. Знаешь, меня же всё на машине возят, с тёмными стёклами. Только что глаза не завязывают, как эти.
Мира заёрзала, устраиваясь поудобней, и Николас почувствовал, что проклятый организм, раб первобытности, начинает выходить из-под контроля.
— Ты лежи, грейся, — пробормотал магистр, выбираясь из кровати. — А я всё-таки попытаюсь сориентироваться, в какой части Москвы мы находимся.
У окна перевёл дух. Стал всматриваться в белую от свежевыпавшего снега улицу, в дома, где уже загорались огни — восьмой час, скоро начало рабочего дня.
Подошла закутанная в одеяло Мира, встала рядом. Её затылок белел на уровне Никиного локтя.
— Вон, смотри, какой домина. Раз, два, три, десять, шестнадцать, целых двадцать два этажа! И ещё вон четыре трубы. Ты же москвич. Может, узнаешь?
— Нет, в Москве таких мест много.
— Гляди, гляди! — Она встала на батарею и обхватила его за шею — теперь их щёки были на одном уровне. — Вон на небе светлая полоска!
