Ты устало говоришь жене, чтобы она понизила голос и вышла. Она успевает сказать несколько гневных фраз про твою дурную наследственность, про то, что сын весь в тебя, и выходит из комнаты, не забыв хлопнуть дверью.
Дура истеричная, думаешь ты, ощущая, как начинает болеть голова после работы.
Отодвигаешь Санины джинсы в сторону и садишься на софу.
Ты спрашиваешь сына про оценки, про успеваемость. Он смотрит в пол, сжимая в левой руке носок, и говорит, что на следующей неделе всё исправит.
Ты замечаешь ему, что он обещал тебе это ещё неделю назад.
Он молчит.
Тогда ты спрашиваешь его про школьные проблемы, про то, что мешает ему нормально учиться.
Он молчит.
Говорит, что ничего не мешает, и молчит дальше.
Ты спрашиваешь, куда он собрался в восемь вечера? С друзьями гулять, отвечает он.
Интересуешься, что за друзья, откуда они? Говорит, из его сегмента по Интернету…
Спрашиваешь, чем они занимаются на встречах? Будет ли от него сегодня вечером опять пахнуть пивом?
Он отвечает, нет, не будет. И молчит дальше.
Ты тоже молчишь. Ты не знаешь, как спросить самое главное…
Ты не знаешь, как спрашивать такую херню… Даже у собственного двенадцатилетнего сына.
Но как бы там всё у него ни обстояло, а ты ведь не знаешь всего. Поэтому ты говоришь ему, что он может идти гулять, но чтоб к одиннадцати уже был дома.
Проходя по коридору, на мгновение заглядываешь в шкаф и быстро проверяешь все карманы Саниной куртки.
Ничего. Пусто.
И стоит ли вообще его в чём-то подозревать? Ведь это просто твоя больная паранойя…
Вероятность того, что сын повторяет твою судьбу, ничтожна…
Наверняка у него всё иначе.
Так стоит ли его подозревать только на основании оценок? Стоит ли вообще хоть что-то додумывать?
Хотя, в своё время, у тебя в карманах тоже ничего подозрительного не валялось…
Но зато ты таких дел наворотил, что по тебе, пятнадцатилетнему салаге, тогда плакал УК РСФСР…
Двадцать лет назад в очередной из вечеров ты опять у Нины Васильевны.
Ты уже не учишь стихи, которые она требует. Всё равно она будет спать мертвецким сном, а ты пойдёшь домой.
Обычно всё так и происходит. Но не сегодня.
Нина Васильевна наливает чай. Сегодня у неё, кроме "морского камушка", ещё "Гусиные лапки" и «Рачки» – конфеты с разными названиями, но одинаковым вкусом.
Пока посасываешь «рачок» и запиваешь горячим чаем, с облегчением наблюдаешь, как Нина Васильевна допивает свой чай и достаёт из холодильника водку.
После опустошения стакана, она идёт в душ… Как обычно…
Уже через пятнадцать минут ты входишь в ванную, выключаешь душ, обтираешь тело Нины Васильевны, распростёртое в ванне, полотенцем и опять тащишь его в комнату.
Дотаскиваешь тело до прихожей, выпрямляешься, чтобы перевести дух, и бросаешь взгляд в зеркало на стене у входной двери.
В отражении ты видишь себя, салагу, на которого свалилась необычная напасть и который сам же, в одиночку, с ней и справляется. И это несмотря на всю свою серость и затюканность.
А ведь ты изменился, понимаешь ты вдруг, глядя на себя в зеркало. Взгляд у тебя стал другим. Изменилось в нём что-то неуловимое, что-то, что не описать словами.
В зеркале виден задумчиво разглядывающий себя пацан во фланелевой рубахе и штанах из хрен знает какого материала. На холодном линолеуме у его ног лежит абсолютно голое женское тело…
Ты бросаешь взгляд в комнату, на кровать, и понимаешь, что дальше тело тащить не надо. Лучше оставить его прямо здесь, в прихожей… Так будет эффектней.
В тапочках спускаешься вниз и выходишь из подъезда. Оглядываешься по сторонам. Уже темнеет, но ты их видишь в глубине двора. Коля Смиренко и Саня Иванов сидят друг напротив друга на качели и по очереди пружинят ногами от земли. Толя Тучников стоит рядом с ними и ёжится в болоньевой куртке на весенней прохладе.
Ты окликаешь их, они озираются. Немного суетясь, подходят к тебе под козырёк подъезда.
– А мы уж думали, ты надурить нас решил, – говорит Саня Иванов, сунув руки в карманы и поёживаясь. – Мы здесь за эти сраные полчаса промёрзли до костей…
– Ну что? – спрашивает Коля Смиренко, – сейчас будешь нас знакомить со своей девкой?
Он слегка улыбается. Саня и Витя тоже.
Пока поднимаетесь наверх, Иванов успевает спросить: и сколько ты ей заплатил, чтобы она подтвердила, что ты её пялил?
Ты шагаешь по ступеням и молчишь. Ты не роняешь ни слова. И что интересно, тебе совсем не страшно. Ты собираешься сейчас раскрыть ребятам свою самую страшную тайну с момента твоего рождения, но тебе совсем не страшно.
Толкаешь нужную дверь и проходишь в квартиру. Пропускаешь ребят за собой. В прихожей троим ребятам и лежащей женщине места мало. Ты аккуратно отступаешь в сторону, но так, чтобы не наступить на кисть Нины Васильевны…
– Офигеть, – тихо выдыхает Иванов.
От удивления его глаза широки. Широки они и у Коли Смиренко, и у Толи Тучникова.
