– А вот сейчас узнаешь, слушай. – Калвиндер экстравагантно затянулся сигарой и выпустил облако дыма, одновременно произнося слова; от этого его голос стал хриплым и натужным, что, по-видимому, ему самому очень нравилось. – Это молодая леди, с которой я познакомился в интернет-чате. Она веселая и чертовски интересная. Кэрри работает в Корке, но скоро переезжает сюда.
– Приятно слышать, – ответил на это Майлз. – Так, значит, у тебя ничего нет с Донной?
– Нет, – ответил Калвиндер. Он посмотрел на Майлза, взгляд его был спокойным и неагрессивным. – Какие бы у вас с Донной ни были проблемы, поверь, это не из-за меня. Мне было жаль ее. Донна позвонила мне после того, как ты вернулся из своей воскресной поездки, до смерти расстроенная, она просила меня не рассказывать тебе об этом. У нее нет больше в Англии друзей, кроме тебя и меня. Я всегда занят работой, а ты постоянно находишься в депрессии. И неудивительно, что ей понадобилось чье-то участие. Я пришел тогда как ее друг. Я должен был в то время встречаться с Морганом Гренфелом, но мне пришлось перенести встречу.
– Понятно. Я себя чувствую сейчас полным дерьмом. Спасибо, – выпалил Майлз.
– Майлз, если ты себя плохо чувствуешь – а для этого, между прочим, нет никаких причин, – в этом нет вины Донны. Тебе нужно разобраться с этой проблемой.
– С какой проблемой?
– С депрессией. С тем, что ты ощущаешь.
– Я ничего не ощущаю. Вот в чем вся проблема.
– Что ж, эмоции являются в некотором роде пустой тратой времени, с этим я могу согласиться. Но они у тебя должны быть. Почему ты тогда разгромил все в квартире, если ничего не чувствуешь?
– Я не знаю. И я не чувствую себя так, словно это я разбил предметы. Вещи просто ломаются иногда.
– Конечно. Вот что, позволь мне сказать тебе, что со стороны ты выглядишь так, будто у тебя есть чувства.
– Я постоянно проверяю свой пульс.
– Я знаю, что ты его меряешь. Меня с ума сводит то, как ты это делаешь.
– Так, значит, ты замечаешь, как я это делаю? – спросил Майлз. Он был уверен, что эта его привычка незаметна для окружающих.
– Конечно, замечаю. У тебя постоянно два пальца лежат либо на шее, либо на запястье. Ты что, проверяешь, не умер ли ты или что-то в этом роде?
– Иногда я и сам удивляюсь.
– Боже, ну ты и обуза. Настолько же, насколько хорош в работе.
– Я знаю.
– И тебе нельзя помочь? – спросил Калвиндер, глядя из окна на улицу.
– Мне пытаются.
Калвиндер внезапно посмотрел на него.
– Вот зачем ты ездил во Францию?
– Да. Правда, я не могу об этом рассказать.
– Ничего, я все понимаю. – Калвиндер поднял вверх руки, обсыпав свои волосы пеплом с сигары. – Но ты с кем-то видишься – с консультантом или еще с кем-то?
– Да. Но я, правда, не хочу говорить об этом, хорошо?
– Конечно. Какие, как думаешь, шансы у «Индии» завтра?
– А чем они занимаются?
– Играют в крикет. Я просто сменил тему. Еще шампанского?
Примерно в то же время, когда Майлз сидел в гостинице «Ковент Гарден», Марио Лупо сходил с экспресса «Евростар» на вокзале Ватерлоо. Он пошел по платформе, за ним следовал Филипп, нагруженный багажом.
Психотерапевт слегка волновался. Ему никогда не нравилось проходить паспортный контроль, он воспринимал эту процедуру как грубейшее вторжение в личную жизнь и как угрозу его независимости. Поскольку у него не было какого-нибудь постоянного места жительства, Марио считал упоминания о гражданстве или национальности проявлением концепции изоляционизма. Он был, как ему самому нравилось полагать, гражданином мира. Его национальностью была принадлежность к человеческой расе. Наличие паспорта, в котором указывалась его национальность, являлось для него неприятным фактом. Марио заглянул в маленькую сумочку, висевшую на его левом плече. Внутри лежали восемь паспортов, все абсолютно законные, оформленные на него, но под разными именами.
Он выбрал паспорт гражданина Великобритании и протянул его служащему. Человек на паспортном контроле едва взглянул на пассажира, когда тот проходил регистрацию. Пройдя, Марио остановился, повернувшись, чтобы дождаться Филиппа. Как только они оказались внутри вокзального комплекса, настроение у Марио стало улучшаться.
Это обновленное состояние духа было разнесено в клочья Полой Бентли, провопившей его имя на пределе своих голосовых возможностей. Она стояла в тридцати метрах от него, но сумела углядеть врача в толпе и захотела привлечь к себе внимание, что она всегда делала, если была хоть малейшая возможность.
Марио мягко ей улыбнулся и поднял руку в приветствии. Пола бросилась к нему через забитый людьми главный вестибюль вокзала.
– Хотите, чтобы я убрал ее? – спросил его Филипп, наклонившись к его уху. Шеф заметил, что француз уже полез рукой под пальто.
– Нет, с ней все в порядке. Я звонил Поле перед нашим отъездом. Я думаю, что мы можем помочь ей, но нам придется провести с ней некоторое время.
– Merde![2] – мрачно сказал Филипп. – Спасибо, что предупредили.
Пола схватила Марио в объятия так сильно, что, если бы не рука Филиппа, поддержавшего патрона сзади, он растянулся бы на полу.
