И вдруг — грохот, брань. Вскинувшись, Марина оторопело глянула вниз. Над полком висел Жур. Его удерживал обвивший грудь резиновый шланг, из которого, шипя, толчками вырывался сжатый воздух. На спину Жура падали струйки угля и оседали на ней черными пирамидками.
— Ермак! Ер-ма-ак! — бросаясь к нему, закричала Марина.
Невидящие глаза Жура были широко открыты. Обламывая ногти, Марина сгребла с него уголь, схватила под мышки, подтащила к проему в рештаке и опять кинулась к разрезу: в нем оставался Ляскун.
Пантелей Макарович видел, как с левой стороны, на повороте разреза, лопнула доска-затяжка, едва Жур прикоснулся к ней, как хлынул из-под нее уголь и сбил Ермака с ног. Пантелей Макарович хотел броситься за напарником, но удержал себя. Знал, если не заделать дыру, из которой продолжал сыпаться уголь, поток его начнет нарастать, как снежная лавина, засыплет-замурует лаву, а в ней всех их замурует: и его, и Жура, и Марину. Ляскун заводил за крепь затяжку, но черный ручеек «обыгрывал» — обходил ее, отыскивал новые пути. Или, накопив сил, выталкивал затяжку из-за стоек и вырывался на свободу снова. Поглощенный единственным желанием — во что бы то ни стало закрыть брешь, Ляскун поначалу и внимания не обратил на то, что в голове у него уже начала работать звонкоголосая кузня. Молоты выстукивали:
«Да ведь у меня мутится сознание, — с тревогой подумал он. — Шланг ушел с Ермаком, забой не проветривается. И я захлебываюсь метаном…» — Ляскун рухнул и покатился вниз.
Он задержался на полке. Чтобы вытащить его через то окно в крепи, через которое она взяла Ермака, Марине нужно было поднять Ляскуна почти на полтора метра. Поток угля отбрасывал ее на полок. Марина, втягивая голову в плечи, снова и снова карабкалась навстречу шуршащему, клубящемуся пылью потоку. Наконец ей все же удалось взвалить Ляскуна на спину, вытолкнуть его в просвет между стойками и подтащить к рештаку, где лежал Жур.
Шум падающего угля перешел в шорох. Жур толкнул Ляскуна:
— Слышишь, Макарыч? Никак, затихает… Может, разрез перекрыть попробуем?
— Погодь, не латоши.
Грянула пулеметная дробь, за ней — толчок, как при землетрясении, и — пушечный залп, гул низвергающейся лавины.
— Выброс! Включайсь в самоспасатели!.. Уходи на завал! — выкрикнула Марина, мельком взглянув на светящийся циферблат часов. Было около 5.40.
Последовал еще один толчок. За рештаком их настигло черное облако. Марине показалось, что с нее сорвало светильник, но его головка находилась у нее в руке, батарейка плотно прилегала к пояснице, и кабелек — она лихорадочно ощупала его — был цел. «Может, — подумала, — самовыключение?» И хотела покрутить пластмассовый барабанчик-выключатель. Уже было притронулась к нему и тут же отдернула руку: выключатель мог дать искру. Марина поднесла головку светильника к глазам и еле различила мутно-красное пятно: свет едва пробивался сквозь прилипшую к стеклу угольную пыль и насыщенный ею воздух. Сделав глубокий вдох, Марина выдернула изо рта мундштук самоспасателя.
— К выключателям не прикасаться. Не делайте лишних движений. Берегите кислород.
Черное облако постепенно редело. Манукова уже видела Жура и Ляскуна. Оба лежали впокат, привалясь к рештаку, и смотрели на нее, свою спасительницу, с нескрываемым удивлением и детской доверчивостью.
Марина замерила содержание кислорода. Его было три процента — «мертвая» среда. Но у Марины еще теплилась надежда, что ниже лаву полностью не перебутило и им удастся пробраться на откаточный, а если где и образовалась пробка — они разберут ее и все-таки пробьются.
Спускались по выработанному пространству, придерживаясь рештака. Показалась стена породы. Проход между нею и рештаком постепенно сужался. Прошли метров восемьдесят и — стоп! Обрыв. Под ногами зиял черный зев пропасти; слева — стена из глыб сланца, справа — забитая выброшенным углем рабочая часть лавы, забитая так, что под его напором пузом выдался рештак. Выхода вверх, на вентиляционный, не было. В самоспасателях — на полчаса кислорода. Лишь на полчаса… Марина ощутила на себе два пристальных взгляда. От нее ждали спасительного решения, но у нее такого решения не было. Крепко зажмурясь, она стояла над пропастью и прислушивалась, как в висках тяжело стучит кровь. Ее толчки напоминали удары метронома. Он отбивал: «Жить вам осталось тридцать минут… Тридцать минут…»
Если бы самый прославленный прорицатель сказал Михею Кособокину в начале смены, что во второй ее половине на него найдет сущее затмение разума и с ним случится то, что случилось, он добродушно посмеялся бы над предсказателем или вообще не обратил бы на него никакого внимания. Слишком неправдоподобным показалось бы ему самому собственное поведение.
