Перед очередным танцем, когда люстру выключили и зал погрузился в розово-синий сумрак, Марина не столько разглядела, как почувствовала, что Ермак, наконец, пришел. Она стала всматриваться в ту часть охватывавшего танцплощадку живого кольца, что примыкала к входной двери, и увидела его. Ермак на полголовы возвышался над всеми, а глаза Марины освоились с розовато-синим сумраком и ей легко было следить за ним. Ермак повернул в ее сторону, она рванулась было навстречу, но сдержала себя: ей хотелось понаблюдать за Ермаком со стороны, посмотреть, как он будет искать ее. Их разделяло несколько метров, когда Ермак остановился, и Марина снова не столько увидела — почувствовала, как заступила ему дорогу официантка шахтного кафе Верочка.
— С Новым годом, Ермачок! — Рассыпалась она бисером и полезла к нему целоваться.
— С Новым годом, Верочка! — Так же весело отозвался Ермак, обнимая ее.
А Верочка прижалась к нему и рассмеялась. Она смеялась всем своим выхоленным, модно одетым телом. Марину обдало огнем…
Вспыхнул свет. Верочка отлипла. Ермак нашел глазами Марину. По его неуверенной походке, по виноватой улыбке она догадалась: Ермак под градусом. Он приблизился и хотел обнять ее, но Марина ощутила, физически ощутила льнущее к нему тело Верочки. Не помня себя, она отшатнулась, размахнулась и ударила его по щеке. Зал затих. Все обернулись в их сторону. Оглушенный, ничего не понимая, Ермак подался к Марине, и она, не давая себе отчета, еще с большей силой ударила его по второй щеке. Потом, закусив нижнюю губу, ни на кого не глядя, пересекла ярко освещенный зал, захлопнула за собой дверь и бросилась в гардеробную. Еще какое-то мгновение в зале стояла почти подземная тишина, какая бывает в заброшенном забое. Затем она взорвалась. Хохот как бы сбил Ермака с ног, унизил, уничтожил его. Он ушел. Сразу.
Марина перестала бывать в клубе, а натолкнувшись на Жура в нарядной или на улице, с напускным равнодушием проходила мимо. Безразличие это давалось ей все труднее и труднее, и намекни он, что хочет помириться, — бросилась бы к нему очертя голову. Но Ермак ждал первого шага от нее. Не подвернись Павел, может, так бы оно и случилось. Войдя в ее жизнь, он помог Марине устоять, а потом и вовсе заслонил Ермака. У нее появилась уверенность, что переболела им навсегда. Но встретясь с Ермаком сейчас, Марина вдруг растерялась, у нее перехватило дыхание. Она боялась, чтобы Ермак не заговорил с ней прежде, чем ей удастся совладать с собой. Точно сквозь сон она услышала его насмешливый возглас:
— А, руководящий состав!..
— Какой она тебе «состав», — добродушно усмехнулся Ляскун. — Здравствуй, Марина!
— Здравствуйте, — ответила она, обращаясь как бы к обеим, но кивнув одному Ляскуну. — Припозднились?
— Есть маленько. Да ничего, наверстаем. Всего четыре метра осталось. За полсмены пропорем. Кстати, и Авилина нет, а он предупредил, чтобы без него не начинали. Пойду позвоню. Небось на запад завернул.
Когда Ляскун ушел к телефону, Ермак спросил:
— Как живешь, Марина?
Эти слова, даже не сами слова, а какая-то пронзительная, затаенная тоска, выплеснувшаяся вместе с ними, поразила Марину.
— Живу. А ты? — ответила она с наигранной беспечностью.
— Существую, — нехотя обронил Ермак.
И Марина готова была подойти к нему, заглянуть в глаза и спросить: «Что с тобой, Ермак?» И она, может быть, так бы и сделала, но возвратился Ляскун:
— Авилин сказал: «Лезьте. Буду». Потопали, — махнул рукой, уступая Марине дорогу.
С откаточного штрека вверх под углом шестьдесят пять градусов устремилась выработка — «печь». По высоте она пройдена на всю мощность пласта, достигавшую двух метров, имела такую же ширину. По бокам и осевой линии «печи», как по шнуру, выстроились сосновые стойки. Нижние их концы установлены в лунки, верхние подбиты под обаполы, плоская сторона которых плотно прилегает к гладкой, как черная мраморная плита, кровле. Марина ударила по стойке куском породы. Раздался гул туго натянутой басовой струны, — значит, стойка установлена надежно и уже приняла на себя горное давление. Марина ухватилась за нее двумя руками, подтянулась, поставила одну ногу на стойку, прижавшуюся к срезу пласта, другую — на ту, что была установлена на осевой линии, и полезла… Уверенные, четкие движения, плавные рывки. Сильна, ловка, не угнаться за нею ни Ляскуну, ни Журу — с отбойным молотком, пиками к нему, обушком, топором да ножовкой здорово не разбежишься.
— Тебе бы только в цирк, — пошутил Ляскун, вылезая на просек, где Марина уже поджидала их.
— Еще полгодика потренируюсь, — весело откликнулась она, — и сменю профессию.
От просека уступами поднималась вверх лава. Во втором уступе лежал, похожий на свернувшуюся гадюку, пневматический шланг. Яростное шипение вырывавшегося из него сжатого воздуха усиливало это сходство. Голова змеи то взмывала чуть ли не под кровлю, то припадала к почве, то раскачивалась из стороны в сторону.
