Украдкой наблюдая за неторопливыми, очень бережными и оттого, знать, неуверенными движениями Ермака, старавшегося закрыть Марину от посторонних взглядов, Комарников невольно улыбнулся: «Эх, стареть ты начинаешь, товарищ партгрупорг. На твоем участке такая любовь разыгралась, а ты, не случись несчастья, так бы и не узнал о ней до самой свадьбы». Потом протянул Ермаку таблетку:
— Пусть проглотит, это аспирин.
И повернулся к Чепелю.
— Матвей, подсчитай остатки и без меня — ни грамма! Мы поговеем. Все, — его взгляд задержался на Марине, Ермаке, Пантелее Макаровиче, — им. Горючее давай мне.
Тихоничкин с мольбой посмотрел на два перешедших из рук в руки бронзовых цилиндрика. Комарников сдвинул брови:
— Потерпи, Максим, их спасать надо.
Тихоничкин обхватил колени и закачался вперед-назад.
— Марк, — окликнул Егор Филиппович Хомуткова, от холода по уши закопавшегося в пыль, — выключи два аккумулятора, одним обойдемся. И вентиль закрой, «Шипун» дует, вентиляция есть — воздуху хватит.
Полусумрак и однообразный шум «шипуна» действовали усыпляюще, но Комарникову не спалось. Он был взбудоражен свершившимся. Вспомнил записку Комлева и рассмеялся. «Хитер, бестия! На мякине старого воробья провел. Начни уверять, что из лавы все, как тогда, в первый раз, Варёнкин и его товарищи, выскочили, я бы еще, может, и усомнился. А он вишь как выдумал — «и с вами, четырьмя, хлопот не оберешься». Так убаюкал, что потом, когда шахтофонную связь навели, мне и невдомек было тот вопрос повторить».
Уверенность, что самое тяжкое — позади, наполнила его умиротворенностью. Нервное напряжение, державшее Комарникова в своих руках почти шесть суток, спало, и он вдруг почувствовал глубокую усталость.
— Егор Филиппович, — тронул его за плечо Чепель, — время укол делать.
— Кому?
— Тебе.
Комарников посмотрел на часы:
— И верно, пора. Только не мне.
— Забыл, что врач наказывал?
— Помню. Но есть среди нас человек, которому уколы нужнее, — Комарников осветил Марину. Она по-прежнему дышала часто и трудно. — А ну замерь ей температуру.
Чепель отстранил тяжелую руку Ермака, укрывавшего Марину своей курткой. Тот вздрогнул, сел. Увидел градусник, раскрыл ладонь. Когда термометр возвратился к Егору Филипповичу, столбик ртути стоял на отметке 39,2.
— Антибиотик, аспирин, молоко, минеральную воду.
Комарников поймал себя на том, что, делая назначения, подсознательно подражал хирургу, лечившему его в госпитале после того, как он, за месяц до Победы, наскочил на мину.
«Хорошо отремонтировал, — с похвалой вспомнил Егор Филиппович полевого хирурга, шевеля пальцами сломанной ноги, — более тридцати лет отслужила. Если бы не этот дурацкий случай, пожалуй, еще столько же протопала бы».
— Филиппыч, — донесся до него придушенный шепот Чепеля, — уголь горячий.
— Где? — приподнялся Комарников.
— На откосе. И под нами, если копнуть поглубже. Самонагревание…
Комарников подставил лицо неторопливому воздушному потоку. Он был теплым и влажным. И потягивало запахом бензола. «Матвей прав: началось самонагревание. Нужно немедля поливать водой и лопатить, охлаждать. Лопатить? Кто будет лопатить? Некому, Да и бесполезно. Около себя охладим, но ведь уголь нагрелся и там, где завал. А струя к нам тянет через него…»
Достал газоопределитель. Огляделся — не наблюдает ли кто. Поднял руку, несколько раз нажал на мех, посмотрел на трубку с химреактивом — не посинела. Значит, угарного газа еще нет. Передал прибор Чепелю:
— Замеряй постоянно. Если появится угар — не беда: «шипун» действует, еще вентиль откроем, около них и отсидимся. Лишь бы жара не поднялась. — Потер покрывшийся испариной лоб: — Пока, Матюша, молчок. — Вымученно усмехнулся: — Это как раз тот случай, когда ношу нельзя разделить поровну — чем больше плеч подставишь под нее, тем тяжелее станет каждому.
Полину Дмитриевну насторожила дикция диктора. Последние несколько передач она была невнятной, невыразительной, будто бы диктор стремился не к тому, чтобы донести до слушателей каждый звук, а, наоборот, старался скрыть истинный смысл сообщений. И вот его голос стал таким же, как тогда, когда Полина Дмитриевна узнала, что цел ее Егорушка и друзья его невредимы. Она затаила дыхание, а когда до нее дошла суть возгласа: «Семеро!» — бросилась обнимать Мотрю и Манукова. В «тупичок» хлынули неизвестно откуда взявшиеся друзья, соседи, знакомые пострадавших, люди, не знавшие их, но за эти дни ставшие близкими им. Нарядная дрожала от гула; кто-то шумно похлопывал по спине товарища, кто-то громко, взахлеб разговаривал, кто-то смеялся. И трудно было поверить, что собравшиеся тут люди могли слышать и понимать друг друга. И они, действительно, не слышали даже себя, но понимать понимали — все! Оно, это «все», укладывалось в четыре буквы: «Живы!»
