— Сам. Я ведь тоже есть хочу, а потом — скоро хоккей начнется, какой тогда обед…
Мама — сыну:
— Удивительно! Есть хотят все, а разогреть готовый обед не может никто. Просто удивительно! Или вы с папой ждете Восьмого марта?..
Папа — сыну:
— Про Восьмое марта мама велела сказать или ты сам придумал? Господи, до чего мне надоела вся эта самодеятельность.
А времени без четверти шесть.
Скажите, вам не приходило в голову — даже у самых лучших, самых редкостных часов нет заднего хода?..
Стенд приподнят над землей тонкими, трубчатыми ногами. За стеклом газета. Почтенный старец, седой и благообразный, читает «Вечерний Ленинград», а внук изнывает от скуки. И просто так, от нечего делать, без злости и без азарта, тыкает прутиком собачонку другого дедушки, который тоже читает газету, но по ту сторону стенда…
Собачонка с осуждением взглядывает на мальчишку и бесшумно переходит от левой ноги своего хозяина к правой. Ушла бы и дальше, да поводок не пускает.
И мальчишка тоже переходит, приседает и шкодливо тыкает собачонку снова. Так продолжается долго, пока дедушка с собачкой не начинает испытывать неудобства — поводок обкрутился вокруг ног и тянет. Сперва хозяин цыкает на собачонку, но тут же, взяв в толк, что к чему, обегает стенд и набрасывается на почтенного старца.
Боже милостивый, на каком лексиконе изъясняются убеленные почетными сединами, вероятно, уважаемые в миру люди! Попытайся я передать даже самый сокращенный текст их диалога, я бы тут же захлебнулся в совершенно неизбежных многоточиях.
А внук — рядом! Внук слушает и радостно улыбается, когда, по его разумению, верх берет его дедушка, и сокрушается, когда на высоте оказывается дедушка чужой.
Надо ли делать выводы?
Если разрешите, приведу слова народного артиста СССР, прекрасного знатока детской души, С. В. Образцова: «Всякий взрослый отвечает за любые слова, произнесенные в присутствии детей, и за любые поступки, совершенные при детях».
Люблю я наш старый невзрачный двор, может быть потому люблю, что в нем растут липы. Мы сами их сажали лет сорок пять назад, мальчишками, еще до войны. Давным-давно деревья стали большими, тенистыми, и всякий раз, взглядывая на них, я думаю: что бы ни случилось на свете, а им — жить!
И вот, замечаю, повадились под нашими липами сиживать чужие тети. Женщинам этим за сорок, может даже и больше, объединяет их дворовая скамейка и какие-то общие беды…
— Ладно, пусть я буду плохая свекровь. Пусть! Это ж закон: все свекрови худы! А я как говорила Петьке, так и буду говорить: куда ты смотришь, дурак, она ж под носом у тебя хвостом крутит, телок ты незрячий…
— Да что там, все они телки, все они незрячие. Эти, теперешние. А мой — ну, Петьки твоего портрет. Она в вечерний техникум, она на собрания бегает, она утомленная, а он — в магазин, в садик детский, в прачечную…
— И никакой мужской гордости. Я так говорю: ну ладно ты бы сам себе позволял хвостом крутить. Все-таки ты мужчина! Но как такое от жены терпеть, этого я не понимаю, нет.
— Вот именно! Я в таких делах, хоть и женщина, к мужчинам снисходительная. Тут уж сама природа поставила: мужчине что — отряхнулся и поскакал…
И катится этот пошлейший разговор по хорошо наезженной дорожке. Видно, сладостно женщинам слушать и поддерживать друг друга. И все бы, может, не так и страшно — в конце концов каждый судит о жизни в силу своего понимания, — если б рядом не вертелись их внучки.
А у этой истории совсем иной ракурс.
Двенадцатилетний Сережа явился домой, лопаясь от счастья, и, не переступая порога, объявил во всеуслышание:
— Я тете Саше из сто четырнадцатой утюг починил! Она мне за это дело рубль кинула…
И был предприимчивый Сережа папой выпорот.
Незамедлительно. Обстоятельно. С полным сознанием необходимости столь крутой меры.
— Не срами отца, не срами, — приговаривал принципиальный родитель, оглаживая Серегу задубевшим от старости офицерским ремнем. — Я не какой-нибудь проходимец, а инженер все-таки, и тебе, дураку, ни в чем не отказывают…
Но потом папу одолели, видно, сомнения, и он пришел ко мне, так, по-соседски, запросто, то ли посоветоваться, то ли излить переполненную душу.
— Извините, пожалуйста, — сказал я Серегиному отцу, — но сын-то ваш ничего не украл, он честно заработал свой рубль. И потом — не скажи он о своем заработке сам, вы бы никогда ничего и не узнали. Так разве же можно наказывать за труд и за откровенность?
— Сговорились вы, что ли? — почему-то обозлился сосед. — И жена тоже плешь переела. Разве нас так пороли? И ничего, выросли. Нежности. Психология кругом. Глаза бы мои на эту психологию не смотрели.
Кстати, последнее замечание — относительно психологии — совершенно верное: действительно, никуда от нее не денешься, правильно, психология кругом. Судите сами.
У Лехи есть твердый и постоянный заработок: он сдает пустые бутылки и все, что выручает, — его. Так заведено в доме.
И Леха точно знает, сколько стоит пол-литровая бутылка из-под молока и сколько другая поллитровка, с горлышком потоньше.
