– Не выходил, – сказала Соня и, конечно, не стала уточнять, что это она к нему ходила.
– Понятное дело, переживает. Этакий афронт27! Как думаешь, прав Мартин Людвигович, у него все пройдет?
– Думаю, пройдет, – кивнула Соня. – Мартин Людвигович – хороший врач, нам ли об этом не знать.
– Надо будет как-нибудь пригласить его к столу, – решила Мария Владиславна. – Все-таки столько лет он приходит к нам в дом…
Княгиня Астахова, нечаянно разбогатев, готова была на радостях облагодетельствовать всех, с кем так или иначе сталкивалась.
– Агриппине надо новое платье купить, – вспомнила она. – Это она пятый год носит.
Горничная, разбиравшая неподалеку корзину с покупками, тут же вскинулась.
– Хорошее платье, ещё и не порвалось нигде.
Но по голосу чувствовалось, она счастлива уже оттого, что хозяйка о ней не забыла.
– Николушка что-то задерживается, – едва присев, опять забеспокоилась княгиня. – Не случилось бы чего?
– Да что с ним может случиться? – удивилась Соня. – К порядочным людям поехал, не к разбойникам каким.
– К порядочным, но кои чувствуют себя оскорбленными, потому свое раздражение могут против него обратить.
– Ну уж и собаками не затравят, – сказала Соня. – Зря вот только он своему товарищу о том не сказал. Получается, что собрался сделать для него благо, а его самого о том не предупредил.
Мысленно Соня продолжила, что у них, видимо, это фамильное – делать добро по своему разумению. Таким манером её братец отправился к Шарогородским. Таким же собирается выдать сестру замуж. Что тогда на него обижаться, если Соня и сама такая?
– Вернется, расскажет, не велика важность! – фыркнула Мария Владиславна, которая защищала сына при любых обстоятельствах. Потом подумала и позвала. – Агриппина, вели Груше подавать обед. И не забудь графу поднос отнести.
– Как же я смогу забыть? – удивилась горничная и даже обиделась: подумать только, любимая госпожа до сих пор в ней сомневается!
Князь Николай Астахов появился дома, когда день за окнами уже клонился к вечеру, и княгиня приказала зажечь свечи.
Вид у него был странный: растерянный, если не сказать, виноватый. На вопрос матери, не случилось ли с ним чего, он ответил загадочно:
– Это как посмотреть.
– Агриппина, неси его сиятельству обед, – распорядилась было Мария Владиславна.
Но сын остановил её движением руки.
– Спасибо, не надо. Я обедал у Шарогородских.
Он не сел в свое любимое кресло, а стал ходить по гостиной, ломая пальцы. Княгиня, которая обычно делала ему в таких случаях замечание, на этот раз не промолвила ни слова. И она, и Соня молча ждали, каждая – по своей причине.
– Не знаю, как об этом и сказать Леониду, – проговорил наконец он, останавливаясь перед креслом, в котором сидела мать.
– Как есть, так и скажи, – прозвучало от дверей, и все Астаховы как по команде посмотрели в ту сторону.
Разумовский стоял на пороге комнаты и на его лице не было видно никаких следов красной сыпи. По крайней мере, в свете горевших в комнате свечей.
– Как, ты уже выздоровел? – с запинкой проговорил Астахов, избегая смотреть тому в глаза.
– Да что случилось-то? – не выдержала первой княгиня, переводя взгляд с сына на графа.
– А случилось так, что я, вместо того, чтобы заступиться за своего друга, кажется… заступил на его место, – невесело пошутил Николай и наконец посмотрел другу в глаза. – Такие дела, Леонид Кириллович, что, похоже, придется тебе меня на дуэль вызывать.
– Что ты говоришь, Николушка, какая дуэль? – испугалась Мария Владиславна. – Разве такое возможно… между друзьями?!
– Между друзьями она чаще всего и происходит, – вздохнул тот.
– Вы позволите присесть, Мария Владиславна? – спросил Разумовский.
– Ради бога, голубчик, – взмолилась та, – простите за невнимание, но когда тебя так огорошат… Вы что-нибудь понимаете?
– Думаю, да, – проговорил Леонид, протянул руку к графину с морсом и налил себе в стакан. Залпом выпил и посмотрел на друга в упор. – Екатерина Ивановна предложила тебе сделку?
– Если быть честным до конца, то я не очень и сопротивлялся. Хотя не могу сказать, что такого предложения ждал. Клянусь, друг, я хотел сделать, как лучше для тебя, а вышло… После того, как Шарогородская сказала, что примирение между вами невозможно, я показал ей золотой слиток и сказал, что мог бы предложить это золото за причиненный чести их семьи урон. Заплатить столько, сколько она сочтет нужным…
– Иными словами, ты признал, что я виноват?
– А что мне оставалось делать? Вначале я пытался ссылаться на Мартина Людвиговича, на его диагноз, но мадам Шарогородская заявила, что она никогда не верила лекарям, которые за копейку способны отравить родную мать.
– Бедный доктор Либель! – прошептала Соня. Она уже открывала рот, чтобы повиниться перед братом, рассказать, как все было на самом деле, но взгляд Разумовского приказал ей молчать.
– И что было потом? – насмешливо поторопил друга Разумовский.
– Потом меня пригласили отобедать. Я думал, что за столом, в разговоре мне удастся перетянуть чашу весов на нашу сторону…
– На чью сторону?
– На нашу, – нерешительно повторил Николай и явно смутился. – Кто знал, что все так обернется…
