— Ты ведь думал о том, признай, — тень подобралась так близко, что сквозь морок проступили человеческие черты. Только сколько ни приглядывайся, а не разглядишь, плывут, меняются.
Вода любит играть.
— Ты думал о короне… о троне… о власти… ты достоин ее. Разве нет?
— А разве да?
Вода собиралась в Егоровой ладони, стекала по запястью в рукав, до самого локтя. И рубаха промокла насквозь, но холода Егор не ощущал.
Вода давала силы.
— Ты старше прочих, — тень больше не шептала, она говорила. — Ты хорошего рода… и пожелай он, никто бы не воспротивился этому браку… твоя мать — урожденная Кошинская. А Кошинские род ведут от Вильгельма-чужака, который пришел на эти земли вместе с Соколом, правою рукою его был…
Егор знал.
И про легенду эту, и про меч Вильгельмов, который в доме дедовом хранился, переходя от сына к сыну. И про детей, которых под мечом проносили, чтоб здоровыми были и крепкими. И про то, что Егору этакой чести не выпало.
Не признали его Кошинские.
Когда-то обижало.
— Подумай, Егор… кого еще на трон пустить? Еську, который был вором и остался?
Еську не примут. Он славный парень, хоть и с придурью, но все знают про спину его меченую. Да и… никогда-то всерьез он не думал о том, чтобы на царствие пойти.
И то, какой из вора царь?
— Или Елисея с волчьей его сутью?
Знает, выходит… откуда?
И прочее… про матушку свою Егор рассказывал, но скупо, коротко. Поначалу чурался остальных, потому как дико это было. Даже спустя полгода блужданий по дорогам все одно дико: он — боярин, а Емелька — холоп… и говорят тут, что ровные… как такое быть может?
— Братец его, конечно, более человек, на луну не воет, но как знать, чем волчья кровь в будущем отзовется? — продолжала тень. — Вдруг да в детях проявится? Иль во внуках? Кому сие надобно? А Емелька… холопом был и остался. Можно медведя под дудку плясать научить, но разве от этого он скинет медвежью шкуру.
Вода журчала.
Смеялась.
А ведь и вправду пересказывала тень собственные Егоровы мысли. И озвученные, они были мерзки.
— Про Евстигнея что скажешь? — Егор отер мокрыми руками лицо.
Вода поможет.
Она спасла его тогда, стерла след. Она утешила сироту. Приняла, повела берегом. Кормила и силы давала. Укрывал в стенах шелестящего рогоза, среди уток и гусей, которые этакому соседству рады не были, но молчали…
Благодаря ей Егор выжил в первые дни, когда брел оглушенный, перепуганный. А ведь стыдно признать, что испугался он до полусмерти. Не сразу, после, когда понял, что раз матушка померла, то и ему недолго жить. И от дому — бежал, пока не потемнело в глазах. Да и после брел… и в реке привычно прятался, еще не понимая, что проснулись то дареные силы, о которых матушка говорила. Он не подчинял воду, но подчинялся ей.
И выжил.
Вышел к Лойчину тракту.
Наврал… чудом, что вранью этому поверили. Теперь-то Егор понимает, что за холопа его разве что сослепу принять можно было. Не холопская у него речь, да и привычка спину держать прямо выдавала. С другое стороны бояре разными бывают. У иных только и есть, что хата-пятистенка и имя гордое…
— Евстигней имени своего не помнит… да и то, откуда он взялся? Кем был? А ну как душегуб… или блажной? Вдруг да сегодня с памятью беда, а завтра и вовсе ума лишится? Скажи, Егор, кому из них царем быть?
Замолчал.
И отступил. Знать, исчезнет… пускай себе уходит. А Егор… это ложь, что вода смывает следы. Может, для иных и смывает, а вот свой оставит, только не каждый этот след прочесть способен.
— Думай, Егор… пока еще можешь… думай… один ты не справишься, а вот с помощью малой… есть люди, готовые поддержать человека… не любого, конечно… такого, чтобы рода хорошего… с кровью нужной… разумного… способного быть благодарным… думай, Егор…
…и тень исчезла.
Егор постоял еще минуту, позволяя тому, кто скрывался в дожде, уйти. Он вернется, в этом сомнений не было. И вновь принесет слова.
А с ними сомнения.
Но Егор справится, как справился с прочим.
Он отпустил воду и произнес несколько слов…
…капля за каплей…
…пряжа в руках старухи… вязание… нити… нити сплетались, нити ложились на землю… нити вели. И Егор нисколько не удивился, поняв, куда именно они привели: к небольшому трехэтажному зданию, стоявшему наособицу. Ныне, в дожде, виден был мерцающий полог, на него наброшенный.
Сквозь него уже пытались пройти.
Но и Еське не удалось подобрать правильный ключ, что уж говорить о прочих. Однако защита — не от воды… и водяные нити протянулись к махонькой лестнице, к дубовым дверям.
…и показалось, что, прислушайся, и услышит Егор, что эхо шагов, что грохот двери, которая не закрылась — запечаталась, закрывая путь в преподавательские хоромы от любопытного студенческого глаза.
Что ж…
Удивлен Егор не был.
Бабка, когда я ея на рученьки подняла, и не шелохнулося, только всхрапнула тоненько, жалостливо. А на губах пузырь слюны вспух, точно у младенчика. Правда, весила она куда как поболе младенчика. И норов… ох, чую, чародейство чародейством, а дурь бабкина — дурью, ее заклятием не снимешь.
И ждет меня напереди разговора…
Душевная разговора.
