Задницу – паче всего… ох ты ж матушка моя… как вынести этакую муку. Еська как-то да вынес… не пикнул даже… и я вынесу… отойдет…
– Попробуйте сесть. Мышцы стоит размять… и да, пожалуй, массаж вам не помешал бы… – Люциана Береславовна и не подумала руки подать. Присевши, она собирала осколки блюда. – А ведь еще от матушки досталось…
– Мне жаль… – Горло драло.
– Ничего… в приданом осталось… не те воспоминания, которые стоит беречь. Будьте любезны, как отойдете, положите на кровать вашу… родственницу.
Бабка сидела.
На резном махоньком стульчике с перильцами, подушками обложенная, наряженная, что… у меня прям дух выбило. Нет, я ведала, что в последнее время ей зело по душе пришлося наряды примерять, но чтоб ось так…
Платье парчовое, густенько каменьями расшитое. Не платье – броня прямо-таки. Рукав узкий, как рученька влезет, да порезанный. Из разрезов выглядывает нижняя рубаха, из шелку травянисто-зеленого, тоже шитого, но хоть без каменьев.
На плечах – шубка возлежит, с рукавами отрезными, атласом подбитая…
На шее – бусы в дюжину рядов.
В ушах – заушницы гроздями, как держатся…
На голове – шапочка меховая, перьями утыканая.
Да и сама-то хороша. Лицо – набеленное, щеки – нарумянены. Брови густенько намалеваны, над переносицею сходятся, что крыла ласточкины. И губы красны, что у девки гулящей… стыд и срам!
– Мне… жаль…
Бабка застыла с приоткрытым ртом.
Некрасивая.
Немолодая, но не в том дело, а в выражении лица – будто и презрительное, и недовольное, и брюзгливое. Не моя это Ефросинья Аникеевна, не та, которую знаю.
Куда подевалася?
Но бабку я подняла, всперла на плечо и на кровать переклала.
Ноженьки сдвинула.
Рученьки на грудях сцепила.
– Это уже лишнее будет, – сказала Люциана Береславовна и осколки талерки на столик положила. – А теперь, Зослава, слушайте внимательно. Полагаю, вы заметили, что ваша родственница несколько… неадекватна.
– Переменилася, – буркнула я.
И стянула с бабкиной головы шапку с перьями.
– Не спешите. – Люциана Береславовна пальцами шевелила, будто нитки перебирала. – Полагаю, дело не совсем в ней… вернее, совсем не в ней… возьмите-ка коробку… нет, сначала причешитесь. Не хватало, чтобы волос на чертеж упал. Поверьте, от одного волоса порой многие беды приключиться способны…
Я волосья чесала гребешком резным и на бабку свою старалася не глядеть.
Не думать.
Чего с нею утворилося?
Приболела? Воздух, баили, в городах дурной, дымный и тяжкий, смрадами многими пропоенный. От такого в организмах помутнение случается, порой и головы пухнут.
Бабкина пухлою не выглядела.
Да…
Спросить? Люциана Береславовна встала у окошка. Будто не просто стоит, пейзажью любуется, аль выглядывает кого. Про бабку мою и забыла…
И про меня.
Я ж, как и было велено, косу заплела, чтоб волос к волоску… не ведаю, чего мы там чертить станем… может, ведает Люциана Береславовна какое заклятие, чтоб бабку в розум вернуть? А то ж неудобственно перед людями будет.
Теща царска.
Она ж лежит ни живая ни мертвая.
Глаза открыла. В потолку пялится. Дышит… дышит. И сердце бьется в грудях. И… и ведаю я, сама от так же ж лежала, слыхала все, а шелохнуться не способная была. Небось очуняет и жаловаться полетит.
К Фролу Аксютовичу.
Аль к Михайло Егоровичу даже. И не поглядит, что он цельный ректор и работы своей имеет. А как станут разбираться, то и меня кликнут.
Что тогда говорить?
Не, мыслею я, чего б там Люциана Береславовна ни удумала, творить сие надо побыстрей, пока заклятье бабку не отпустило…
– Все. – Гребешок тоненький, резной, я в стороночку отложила, косу за спину перекинула. Платие, как могла, огладила.
– Хорошо… – Люциана Береславовна скользнула по мне холодным взглядом. – Подайте, будьте столь любезны, коробку с полки. Красную.
Это она про шкатулку?
Вижу.
И впрямь красная. И тяжкая, будто из железа сделанная. Я с любопытствия по крышке постучала. Ан нет, деревянная… каменьями груженая?
– Ох, Зослава, – Люциана Береславовна головой покачала. – Чувствую, тяжко нам с вами придется.
Ага, я то же самое чую. Как есть, упарюся я с нонешнею наукой. Вона, ничегошеньки пока не сделали, а ужо взмокла, что рубаха к спине прилипла.
– Ставьте от сюда, – Люциана Береславовна подносик подвинула. – И слушайте внимательно… подчинить человека чужой воле можно, но это дело непростое, многих сил требует. И что хуже – постоянного контроля.
Она сама шкатулку отперла.
Без ключа.
Тут натиснула, там повернула. Пальчиком прошлась по цветочкам резным, и щелкнуло вовнутрях чегой-то, крышечка и отпала.
– То есть вам придется быть рядом с человеком, которого вы подчинили, неотлучно…
– И в уборной?
Это, мыслю, неудобственно. В Акадэмии-то уборные велики, там и двое, и трое поместятся, коль телом не зело богаты, а вот в Барсуках у нас стоят махонькие, там и одному не повернуться.
