Наш соотечественник попадает в тело молодого Карла Петера Ульриха, которому предстоит в будущем стать печально известным императором Петром III.Как он сумеет повлиять на историю и сумеет ли вообще?
– Да чтоб тебя, – снегоход встал окончательно и не подавал больше признаков жизни. Он уже полчаса как выделываться начал, но вроде бы шел, а теперь сдох и не подает признаков жизни. Съездил на деляну, называется.
Слезая с взбрыкнувшей машины, совершенно закономерно провалился в глубокий снег, едва ли не по пояс. Матерясь, выбрался на буранку и стянут теплую перчатку вытащил телефон из внутреннего кармана куртки. Связи нет, ну кто бы сомневался? Сильный порыв ветра швырнул мне в лицо пригоршню снега. Еще и буран начинается, хотя прогноз не предвещал ничего подобного, и с утра погода была хоть и морозная, но ясная. Так, и что мне делать? Думай, Петр Федорович, думай. Голова, чтобы думать дана. Так, сколько я проехал, когда этот слишком разрекламированный агрегат сдох? Километров пять где-то. Значит, до дороги еще столько же. Связи нет, буран начинается. Придется идти. Может, где-нибудь по дороге хоть одна полосочка мелькнет, чтобы на звонок хватило. Хорошо еще костюм хороший, не должен замерзнуть.
Приняв решение, как это всегда бывало, побрел по накатанной буранке в сторону дороги, где стояла моя машина и ждала хозяина, которому в башку втемяшилось сунуться в тайгу в гордом одиночестве. Хоть бы Толяна дождался, идиот. Когда себя ругаешь, вроде бы и идется неплохо, только вот сложно, все равно проваливаешься, хоть и не по пояс, но по яйца кое-где случается. А ветер все усиливался. И уже становилось плохо видно, куда ногу ставить, потому что ветер старался как можно скорее замести все следы пребывания здесь человека.
Примерно через час, я сел прямо в снег, зачерпнул горсть и сунул в рот. Пить хотелось страшно, а еще спать. Глаза просто сами собой слипаться начали. Так, вот этого вообще никак нельзя допускать. Уснуть сейчас – это гарантированно не проснуться! Вставай Петька, и иди. Завтра на участок заступать, еще отдохнуть надо успеть.
Ноги гудели и поднимаясь я даже застонал от боли. Здесь никого нет, кроме меня, так что, можно и постонать, все равно никто не услышит. Заниматься надо больше, Петруха, чтобы не выть из-за гудящих ног. Раз работа не слишком тяжелая, но вполне себе денежная, значит надо вон, хотя бы в зал походить железо потягать. Или жениться на ком-нибудь уже, а то так и помрешь бобылем. Вон Танька из лаборатории, чем тебя не устраивает? И симпатичная, и в постели не бревно. Так ведь нет же, стоит ей только робко намекнуть о том, чтобы съехаться, так ты тут же хвостом мести начинаешь. И к Светке под бочок бежишь. Она хоть и дура дурой, но красивая и, что самое главное, без претензий. Подарки вот любит, и чтобы блестели. Или же айфон очередной. Ну, почему нет? Деньги позволяют, недаром пересилил себя и подался-таки на север, как раз, чтобы подзаработать, да так и залип. Уже второй контракт к концу подходит, а домой к Европам поближе почему-то и не тянет. Вон, даже о доме задумался, лес выписал. На деляну-то и поехал, идиот.
Нога подвернулась, и я упал лицом в плотный снег. Отплевываясь, кое-как сел. Да, вот так пробираться – это не за приборами на перекачивающей нефть станции сидеть в качестве дежурного инженера смены, тут работать надо. Но как же холодно. И глаза сами собой закрываются. Я всего лишь пару секунд подержу их закрытыми и дальше пойду. Судя по ощущениям, до дороги-то всего-ничего осталось… Как холодно…
Бледный подросток, лет тринадцати-четырнадцати на вид, худой и нескладный лежал на кровати в промерзшей комнате, единственной на этой почтовой станции и прислушивался к тому, о чем говорили его сопровождающие. Уже несколько дней он страшно мерз и никак не мог согреться, но не признавался в этом, а сопровождающие его офицеры и даже приставленный специально, чтобы заботиться о нем лакей, не замечали, что он становился все слабее день ото дня. Они стремились как можно скорее пересечь границу Пруссии, и на такие мелочи, как пробивающая его время от времени дрожь, не обращали внимания. Сегодня было особенно холодно и страшно хотелось спать. Но мальчик старательно вслушивался в тихий разговор, благо говорили они по-немецки, и с пониманием проблем не возникало. Вот только расслышать удавалось далеко не все.
– Фон Мирбах отписался, наконец-то. Вот, когда мы заселялись в эту дыру, курьер привез письмо, – грубоватый голос в котором слышалось раздражение, заставлял мальчика вздрагивать и плотнее закутываться в тонкое одеяло, которое совсем его не грело. – Бракель мертв, и его племянник поспешил проститься с дядюшкой.
– Но как мы, дьявол всех раздери, проедем через Берлин? – второй голос был не столь резким, но и в нем звучало ставшее уже привычным за эти дни, пока они выбирались из Киле и ехали до Берлина, раздражение.
