– Семен! – громко спросил Мишка, оборачиваясь к старшему приказчику. – Ты сколько хозяину должен?
– А чего?
– Спрашиваю – отвечай, еще виру за грубость хочешь?
– Четыре гривны. И гривна с семнадцатью кунами лихвы. И сегодня еще три куны.
– Для ровного счета, будем считать – шесть, – подвел итог Мишка. – Бери со стола шесть гривен и отдавай при свидетелях Никифору Палычу. А ты, дядька Никифор, неси кабальную запись. Отказать не имеешь права – должник при свидетелях вернул долг и лихву тоже. Теперь он не твой, а мой!
– Стой, племяш, ты чего творишь?
– Денежки родства не знают!
– Да погоди ты! На кой тебе Семен сдался?
– А это уж мое дело!
– Тебе же Роська нужен был!
– Дорого запрашиваешь, да и прибытку с него… – Мишка пренебрежительно сморщил нос. А с Семена мне польза будет… Сам понимаешь! Неси кабальную запись! Или, может быть, хочешь Семена на Роську обменять? Так Роська дешевле Семена раз в десять! Или не так?
– А, провались ты! – Никифор в сердцах швырнул шапку оземь. – Проиграл! Едрит твою бабушку, такой заклад! Нет, Корней Агеич, с тобой об заклад биться – лучше сразу самому повеситься! Вырастил внука, мне бы такого парня! Эх…
Никифор неожиданно улыбнулся, подскочил к Мишке и хлопнул его по плечу.
– Не серчай на дядьку, племяш! Мы с твоим дедом об заклад побились: переторгуешь ты меня или нет? Я Роську тебе и так отдал бы, но больно уж интересно было. Ну, не сердишься?
– А Ходок мне по твоему наущению нашептывал, дядька Никифор?
– Догадался? А ведь ты сначала купился. Ну признайся: купился?
– Купился, как не купиться было, – признался Мишка, – он же другом моим притворялся.
– Да он и есть твой друг! Просто я ему десятину от выигрыша пообещал.
– Друзей так дешево не продают. Их вообще не продают, иначе это не друзья.
– Да будет тебе, Михайла, – Никифор сам почувствовал неловкость ситуации и попытался отвлечь племянника. – Ты же все выиграл: Роська – твой, меня ты переторговал. Это меня-то! Деда обогатил, чего тебе еще-то?
– Ничего, только Ходоку я уже никогда доверять не смогу. И тебе не советую. Он как-то обмолвился, что однажды жар-птицу поймал, да счастья ему с того не вышло.
– Ну и что?
– Где он? – Мишка покрутил головой. – Смылся? Помяни мое слово: он сегодня напьется вусмерть, будет плакать и последними словами себя обзывать. Это хуже всего, сломанный он человек.
– Ничего-то ты про Ходока не знаешь, – насупился Никифор. – У него в жизни такое было, что тебе и не снилось.
– Никеша! – раздался с крыльца голос деда. – А не обмыть ли нам это дело? У тебя там в бочке с угорским еще и половины не убыло!
– Ха! Мудр ты, Корней Агеич, аки змий! И бочки винные взглядом пронзаешь, как копьем! Сейчас пойдем, только дело довершить надо. Павел! Ну-ка, подойди.
Пашка несмело, бочком приблизился, глядя на Мишку исподлобья.
– Кто перед тобой стоит?
– Ну, Минька.
– Кто он тебе?
– Брат двоюродный…
– Нет! Не знает он тебя и имя твое забыл! – Никифор схватил Пашку за ухо и, вывернув его так, что пацан заверещал от боли, заставил сына опуститься на колени. – Проси прощения у старшего брата, паскудник!
– А-а-а! Больно! Батяня, ты же сам учил…
– Чему учил? Родне гадить? Так, чтобы потом тебя знать не желали? Винись перед старшим братом!
– Винюсь! Прости, Михайла-а-а! Ой, больно, батяня!
– В землю кланяйся, в землю! Запомни: родичи – надежда и опора, без родни ты никто!
– Михайла, прости, ради Христа, больше не буду!
– Дядька Никифор, отпусти его. Я тоже палку перегнул, сгоряча от брата отказался. Я тоже виноват.
– Прощаешь паскудника?
– Прощаю, дядька Никифор, не сердись так, не понимает он еще силы родства, мал пока.
– Благодари!
– Спаси тебя Христос, Михайла! – плаксиво проныл Пашка.
