Теперь Нина принялась рассказывать, как он подстерегал и преследовал ее, не давал покоя ни днем, ни ночью… Чего только не пришлось ей, несчастной, вытерпеть! И вот награда за ее добросердечие. Нет на свете более неблагодарных существ, чем мужчины. Она обратилась к Вальтеру:
— Скажите сами, разве не повезло ему, что я здесь, с ним? Ведь я не только его жена, я врач. И если с ним…
Майор, должно быть, подавился селедочной костью. Он закашлялся, зафыркал и в комическом отчаянии всплеснул руками.
— Боже, — воскликнул он, — упаси меня от ножа жены моей!
Нина взглянула на него вне себя от возмущения, но все же не в силах была удержать улыбки: мальчишеская выходка мужа рассмешила ее. Вальтер смотрел на ее тонкое, еще совсем юное лицо. Это нежное создание оперирует тяжело раненных, перевязывает искалеченных снарядами людей? Алексей Котлин, должно быть, угадал его мысли, он шепнул Вальтеру, что Нина превосходный хирург.
За столом царило отличное настроение, и майор, веселый и разговорчивый, рассказывал всякие анекдоты о своем отце, сталинградском металлисте. Он прочел письмо «старика», полученное несколько дней назад. Перед Вальтером возник образ оригинала и чудака, от которого «мальчик», по-видимому, унаследовал немало черт характера.
Смирнов-отец во время гражданской войны дрался на Царицынском фронте против белобандитов. В свои шестьдесят два года он, литейщик сталинградского завода «Красный Октябрь», работал до последней минуты, не щадя сил. Когда машины и оборудование завода были перевезены на противоположный берег Волги, а сталинградские рабочие с оружием в руках встали на защиту родного города, они не позволили старику Смирнову остаться в Сталинграде. По решению комитета партии его чуть не насильно эвакуировали. И вот он сидит в Уральске, сердитый, обиженный старик, и с тревогой и напряженным интересом следит за событиями; он убежден, что молодежь со свойственным ей легкомыслием делает много промахов, и все оттого, что пренебрегает советами бывалых людей, как он, например.
На фронте у него было четыре сына. Оценивая военные события, он отождествлял их с деятельностью своих сыновей, одних попрекая, других хваля. Первенец его Дмитрий, старший лейтенант, артиллерист, дрался на Кавказском фронте; второй, Филипп, интендант первого ранга, работал в политотделе одной из дивизий на Центральном фронте; Борис, капитан, разведчик, воевал под Воронежем; Павел, младший, любимец отца, сражался, к величайшей радости старика, на Сталинградском фронте. Когда старик Смирнов писал сыновьям, он обращался ко всем с одним и тем же письмом, которое переписывал четырежды.
— Ваш отец, Павел Филиппович, должно быть, замечательный человек, — сказал Вальтер.
— О да, — откликнулся майор Смирнов. — Выпьем за его здоровье!
— И за то, чтобы сыновья не посрамили его, — прибавила Нина и попросила налить и ей.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Ультиматум советского командования с требованием капитуляции генералы окруженной неприятельской армии отвергли. Начался последний акт немецкой трагедии под Сталинградом.
«Железная баня современной войны»… «Стальная романтика»… «Рай под сенью мечей!» Эти и подобные фразы мелькали в голове у Вальтера. Его душила ярость. «Проклятая, бесчеловечная свора фанатиков войны, сгиньте все до единого в этом урагане стали, а заодно с вами пусть сгинут и те глупцы, которые вновь и вновь идут, как бараны, на бойню во имя лживых целей! Вот вам райское блаженство под шум стальной бури! Вот вам эстетическое наслаждение бомбежками! Пришел ваш смертный час! Околевайте же, безнадежные глупцы! Околевайте!»
— Боже мой, до чего ж ты опять взбешен! — улыбаясь, сказал Осип Петрович. — О наших союзниках, что ли, думаешь? Что ж, им Северная Африка больше по душе, чем суровое побережье Ла-Манша.
— Что? — спросил Вальтер. — Разве я что-нибудь сказал?
— Ни слова. Но достаточно взглянуть на тебя!
— Брось… Как ты думаешь, Осип Петрович, долго это будет продолжаться?
— Канонада?.. Пока они не капитулируют. Или пока не будут уничтожены все до единого!
Из ближайшей лощины вышел отряд пленных немцев — закутанные в тряпье, грязные фигуры. Ноги и руки солдат были обмотаны кусками шерстяных одеял. Глаза горели голодным блеском.
Осип Петрович приказал немцам остановиться.
Вальтер открыл дверцу машины и спросил у одного из них:
— Из какого города?
— Я-то? Из Берлина.
— Из Берлина? О господи! И такой дурак? Я думал, берлинцы — они умные.
— Опостылело мне все это надувательство.
— Ах, так! Вдруг, значит, опостылело!
— А что? Почему это именно я должен был подать пример?
В балке Голой был захвачен немецкий фронтовой лазарет. Врачи и санитары в дикой панике разбежались. Вход в балку преграждали разбитые санитарные машины; на снегу валялись медикаменты, ампулы, тюбики, бинты и сломанные носилки.
