— …Господин генерал! Вы меня слышите? Слышите? Вы должны… вы должны… к шести ноль-ноль… сложить оружие… оружие… Вы меня слышите?.. Что?.. Вы хотите… вы хотите… отсрочить… до десяти часов?
— Нет! — загремел, врываясь в разговор, низкий голос. Советский офицер с твердо очерченным лицом и темными усами повторил: — Нет!
Лейтенант кивнул, снова надел наушники и продолжал:
— Не-воз-можно… Не-воз-можно… Вы меня слышите? Отсрочка невозможна! В шесть ноль-ноль… в шесть ноль-ноль… вы должны… вы должны… сложить оружие, сложить оружие… Что? Повторите, пожалуйста!.. Да, я слышу… Вы принимаете условия? Да, я слышу… Вы просите парламентеров, парламентеров?.. Да, я слышу…
Майор Зюскинд шепнул полковнику:
— Вдруг им стало невтерпеж!..
Все дома вокруг Площади павших бойцов, названной так в честь защитников города, погибших во время гражданской войны, были разрушены пожаром или бомбежками, многие до основания. Довольно хорошо сохранилось лишь одно угловое здание: бывший центральный универмаг.
Перед этим зданием выстроились гитлеровские солдаты — угрюмые, злые, молчаливые.
Против них, на расстоянии двадцати шагов, стояла длинная цепь красноармейцев с автоматами — неподвижные, решительные, тоже молчаливые.
Из разрушенного города подходили, громыхая, советские танки — пять, восемь, десять. Они расположились против главного штаба окруженного врага; стволы их орудий были предостерегающе и грозно направлены на здание.
На башне головного танка развевалось большое красное знамя.
— Как будто бы все уже кончено, — сказал майор Зюскинд.
— С молниеносной быстротой, однако, — подхватил полковник. — Пойдемте посмотрим.
Осип Петрович, майор Зюскинд и Вальтер Брентен, пройдя сквозь ряды советских автоматчиков, подошли к немецким солдатам.
— Стой!
Вышел немецкий офицер. Козырнув полковнику, он спросил:
— Куда вы, господа?
— К вашему командующему, — ответил полковник.
— Вы члены делегации?
— Да.
— Прошу!
Они прошли мимо цепи часовых, и офицер, высокий, молодцеватый обер-лейтенант, повел их вниз, в подвальное помещение.
Не было произнесено ни слова. Не видно было огней. Через каждые десять шагов они наталкивались на часовых, которым немецкий офицер шепотом называл пароль.
Вошли в более широкий центральный коридор, освещенный воткнутыми в бутылки свечами. В их мигающем свете бесшумно сновали взад и вперед солдаты и офицеры. Вальтер тоже ступал мягко и бесшумно, точно по густой траве. Коридор был застлан коврами в три или четыре слоя.
— Сюда, пожалуйста! — Офицер откинул портьеру, и Вальтер Брентен вслед за полковником и майором вошел в сводчатое помещение.
От удивления он остановился у портьеры как вкопанный.
Собрание немецких генералов. Какое странное зрелище! Они, по-видимому, облачились в свои парадные мундиру, на всех были ордена и медали. У многих на груди — рыцарские кресты, почти у всех золотой «Германский крест», а также «Железные кресты», кресты за военную доблесть, пряжки и ленты. Все генералы казались нарядными и новенькими, словно их вынули из распечатанной только что игрушечной коробки. От них исходил слабый аромат одеколона, которым благоухала вся комната. Это был не простой подвал, а словно подземный дворец из «Тысяча и одной ночи». Стены увешаны тканями и гобеленами в красно-зеленых или синих тонах, пол устлан коврами. Посреди комнаты — большой круглый стол, над ним чеканная металлическая лампа кавказской работы; вставленная в нее немецкая карбидная лампочка сияла ослепительно белым светом.
Генерал-лейтенант, уполномоченный, по-видимому, вести переговоры с немецкой стороны, бледный и надменный, широко открытыми глазами смотрел на советских офицеров, стоявших по другую сторону стола. Вальтер никак не мог решить, что выражает этот взгляд: страх или только удивление. Скорее всего и то и другое. Рядом с этим генералом стоял генерал-майор, великан с рубцами на подбородке и одутловатыми щеками, изобличавшими в нем любителя пива. Он тоже уставился на советских офицеров, обступивших круглый стол. А они в своих овчинных полушубках и меховых шапках являли собой совершенно иную картину — воинов, пришедших прямо с поля битвы. По их утомленным, обветренным лицам было видно, что эти люди неделями, а то и месяцами, пробивались сквозь снег и грязь и, быть может, по нескольку недель не снимали с себя одежды.
Генерал-лейтенант с бледным лицом, опираясь одной рукой о стол, внимательно следил за ходом переговоров и вникал в каждое слово, настороженный, точно готовый к прыжку. Переводчиком был немецкий обер-лейтенант, пожилой, широколицый, с двойным подбородком.
Офицеры то и дело уходили в смежное помещение: возвращаясь, они шепотом получали распоряжения.
Вальтер ожидал, что немецкие генералы будут удручены, потрясены ходом событий. Ничего подобного! Эти битые немецкие вояки внешне держались весьма спокойно; в их повадке был даже какой-то оттенок снисходительности и высокомерия. Они благосклонно кивали, мягко улыбались и в своих безукоризненных мундирах производили впечатление победителей, диктующих условия побежденным.
