Осип Петрович не мог больше сдерживаться, он прыснул и расхохотался. Он смеялся до упаду. Майор Зюскинд вторил ему.
Красноармейцы, стоявшие у дверей, глядя на офицеров, тоже захохотали.
Вальтер молча стоял, не зная, то ли рассмеяться, то ли взвыть. Он открыл рот: ему нечем было дышать.
Из рупора раздалась траурная музыка.
Майор Зюскинд крикнул вдруг своим охрипшим голосом:
— Отставить!
Он был вне себя. Он уже не смеялся. Никто не смеялся.
Какой-то молоденький лейтенант выключил аппарат.
— Негодяи! — крикнул Зюскинд гневно, но уже овладев собой. — Еще и Бетховена позорить!
Вальтер Брентен и Осип Петрович ехали через степь в Вертячий, в политотдел армии. Они проезжали по местам боев. На целые километры вокруг, среди подбитых танков, орудий, обгоревших грузовиков, лежали еще не убранные трупы немецких солдат. Каждая балка в степи была братской могилой. Полковник и Вальтер ехали молча, лишь изредка перебрасываясь несколькими словами. При виде ужасной картины разрушений, бесконечного нагромождения трупов они онемели.
В политотделе армии Вальтера ждали письма: из Москвы, Ташкента и… Воронежа…
Вот так так! Виктор в Воронеже? Письмо сына Вальтер прочел прежде всего.
Виктор вступил добровольцем в армию. Он был направлен в танковую бригаду и проходил обучение под Воронежем.
Виктор — красноармеец, танкист?.. Да и то правда, ведь ему уже исполнилось девятнадцать. Подрастают внуки Карла Брентена — смена. В первую минуту Вальтер почувствовал страх. Ему пришлось увидеть войну очень близко, и он узнал, как дешева человеческая жизнь. Но вместе с тем он был горд сознанием, что сын его — красноармеец. Внук Карла Брентена, правнук Иоганна Хардекопфа — красноармеец, борец за социализм! Это — свершение. Сбываются мечты отцов, их мечты о будущем. «Будь хорошим и храбрым солдатом, сын мой! Желаю тебе удачи!»
Кат все еще жила в Ташкенте. Здесь, писала она, образовалась целая немецкая колония, собрались немецкие антифашисты из разных стран — художники, ученые, музыканты, актеры, большей частью со своими семьями.
Письмо Айны было маленьким дневником. Из вечера в вечер она писала Вальтеру, делясь с ним каждой своей мыслью, каждым своим настроением, каждым переживанием, даже самым на первый взгляд незначительным. Строки ее письма дышали настоящей глубокой любовью и затаенной тоской. Она опять работала в институте, уже послала для шведских газет несколько корреспонденции о Москве; они опубликованы, с гордостью сообщала Айна.
Вокруг крестьянской избы бушевал ледяной ветер. Но в комнате с голыми стенами было жарко натоплено. Старая кафельная печь так накалилась, что как будто даже покряхтывала от удовольствия.
…Может статься, через несколько дней я буду в Москве, думал Вальтер. Он изголодался по теплу и нежности, по мало-мальски нормальной жизни. И решил не писать Айне о своем приезде — ему хотелось неожиданно появиться.
Под вечер Осип Петрович и Вальтер отправились в баню. Они шли огородами вдоль села. Перед ними, куда ни глянь, до самого горизонта, раскинулась голая, без единого деревца степь.
— Унылая местность, — сказал Вальтер. — Степь… Нет, степь я не люблю. Бесплодна она, бесполезна. Сердцу холодно, когда глядишь на нее.
Полковник ответил не сразу. Вальтер искоса взглянул на него. Он уже пожалел о своих словах: вспомнил, что Осип Петрович был здешний житель, сын степей.
Вдруг Вальтер почувствовал на своем плече руку полковника и поднял глаза.
— Когда-нибудь, Вальтер Карлович, эта земля между двумя великими реками превратится в цветущий сад. Здесь будут произрастать прекраснейшие плоды, здесь поднимутся красавцы города и села. Как только мы одолеем вторгшегося врага и разрушителя, мы опять будем строить нашу жизнь по своему желанию, будем изменять природу по своей воле.
— Да, когда-нибудь так будет… Когда-нибудь… Но это очень неопределенное обозначение времени, не так ли, Осип Петрович?
— Мы еще все это увидим, и ты и я, — возразил полковник. — Конечно, — прибавил он, — если переживем войну.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Во всех камерах нарастала какая-то тревога. Нормальный ход тюремной жизни был нарушен. Сегодня не было «свободного часа», даже в мастерскую заключенных не повели. Узники стучали в двери своих камер. Надзиратели и кальфакторы бегали по коридорам. Кто-то из них крикнул: «Тише! Проклятые выродки!»
