Вдруг он вспомнил, что в прошлом году отказался участвовать в политических выступлениях против фашизма. Обратился тогда к нему старик Август Хольмсен, инструментальщик, его знакомый еще по партии, — неужели он заодно с коммунистами?
Людвиг Хардекопф взял чугунный корпус вентильного клапана, стоявший на станке, и вставил его в планшайбу. Измерив соединительное кольцо фланца вентиля, он наладил станок и привел в действие резец, который медленно стал впиваться в литье…
Листовка не выходила у него из головы. По закону ее следовало представить в дирекцию. Оставить у себя листовку — значило навлечь на себя опасность ареста. Людвиг оглядел машинный зал, еще погруженный в серый сумрак. Всем ли подкинули такие листовки? Сдадут ли их? В нескольких шагах от него Фриц Трешке возится с суппортом, вставляет новый резец, закрепляет винты. Хардекопф крикнул ему:
— Фриц! Фриц!
— А? Что такое?
— Нет ли чего-нибудь новенького?
— Что-то не слыхать. Все воюют да воюют.
— Да! Так-то оно, — сказал Людвиг.
Гм!.. Никто и вида не подает. С бывшими товарищами по партии у него нет связей. И друга у него нет, кому он мог бы довериться. Да, нехорошо это — быть всецело предоставленным самому себе. Правильно ли он поступит, если сдаст листовку в дирекцию?.. А вдруг ее найдут у него? Как это просто было прежде. Собирались, совещались и действовали с общего согласия. Но прошли те времена. Посоветоваться с Хольмсеном — нечего и думать, тот едва-едва с ним здоровается, после того как Людвиг отклонил его предложение. Нет, нехорошо быть таким одиноким. «Сдам я эту писанину», — решил Людвиг.
И все же медлил. Что, если он окажется в единственном числе? Еще, пожалуй, доносчиком ославят. Но держать у себя листовку тоже нельзя. Черт возьми, зачем ему подсунули этакое? Вот и мучайся теперь — совесть-то не даст покоя.
Допустим, он уничтожит листовку. А к нему придут и спросят, не получил ли он такой бумажки? Станешь отнекиваться — влипнешь. Ведь все может выйти наружу, и его изобличат.
«Сдам я ее! Как только подойдет мастер Хартунг — сдам!»
Фланец обточен. Он взял новый корпус, вставил в планшайбу, поправил, ударив несколько раз молотком, и снова включил резец. «Я ее уничтожу», — решил он.
Людвиг вынул из-под рейтштока листовку и сунул ее в чан с охладительной водой. Для того чтобы она не всплыла, он положил сверху железную гайку. В воде бумага размокнет и расползется. Остатки он бросит в бочку, когда будет менять воду.
А вот и мастер Хартунг.
— Здрасте!
— Здрасте!
Хартунг пошел дальше вдоль станков.
Незадолго до обеденного перерыва в цех вошли три человека, а за ними — главный инженер и старший мастер. Тотчас же от станка к станку полетело:
— Берегись! Фараоны!
Людвиг вздрогнул. Трешке повернулся к нему и сказал:
— Любопытно, кого они сегодня уведут?
Людвиг только кивнул. Он задыхался. «Не показать виду», — думал он. Глупо, что он уже бросил листовку в чан. А если им все известно? Если они ему напрямик скажут, что у него есть листовка? Если заглянут в чан, где она еще лежит под железной гайкой?
Те пятеро уже шли по цеху. Они останавливались у каждого токарного и строгального станка. Вот уже подходят к нему.
Старший мастер Флинт наклонился к Людвигу и спросил:
— Слышали вы что-нибудь насчет листовок, Хардекопф?
— Листовок? Не-ет, мастер!
Позади Хардекопфа стоят фараоны. Они перешептываются между собой. Людвиг слышит, как Флинт говорит:
— Это один из наших старейших и надежнейших рабочих.
Пятеро двинулись дальше.
На одном из больших карусельных станков работал некий Конрад Беме, лишь несколько недель назад возвращенный с Восточного фронта на производство и получивший броню. В самом начале войны он добровольно вступил в армию, проделал польский и французский походы и несколько месяцев воевал в России. Оттуда завод вытребовал его как специалиста, и теперь он был тише воды ниже травы — только бы опять не попасть на фронт.
Этот токарь, человек лет под тридцать, не больше, подал гестаповцам экземпляр листовки.
— Почему вы не сдали ее прежде? — спросил один из них.
— Я собирался это сделать в обеденный перерыв, — ответил Беме.
— Я спрашиваю, почему вы тотчас же не представили ее в дирекцию?
— Мне… мне надо было работать. Я не хотел запаздывать!.. Работаю сдельно…
— Другие сдали ее немедленно.
Беме беспомощно и виновато пожал плечами. Один из гестаповцев повел его в раздевалку. Немного погодя весь цех облетела весть: Беме арестован.
Три гестаповца повели Беме через двор верфи.
Людвиг Хардекопф с облегчением вздохнул, опрокинул чан с остатками воды и гайкой в бочку, наполнил его свежей водой.
После обеда Людвига Хардекопфа вызвали к директору.
— К директору? — Он уставился на мастера Хартунга. — К доктору Крованскому?
— Да, — подтвердил мастер. — Идите сейчас же.
Людвиг Хардекопф побледнел.
«Все-таки дознались. Как же это?..» На него вдруг напало полное равнодушие. Мастер Хартунг, покачивая головой, смотрел ему вслед.
