— Вполне возможно. Верю каждому вашему слову. После получки оно ведь частенько случается, что трамваи не ходят.
Не стоило врать. Липст тут же пожалел о своих словах. Мастер многозначительно потянул носом:
— И чего только не возят в этих трамваях!.. Похоже, вы ехали рядом с бидоном спирта. А? Может, я ошибаюсь?
Липст опустил голову. Он и так почти не дышит. «К чему бы прислониться! Прислониться бы только!»
— Так каково же самочувствие молодого человека? — удобно откинувшись на стуле, продолжал Крускоп. — Может, надо было лечь и проспаться? Говорят, кое-где можно даже по дешевке купить врачебную справку. Отчего же не попробовать? Это ничуть не хуже, чем напиваться, врать, опаздывать на работу…
Липст молчит. Усмешка мастера впивается, как сверло бормашины в больной зуб.
— Поверьте мне, — продолжал Крускоп, — я кое-что повидал на своем веку. Только ведь как теперь рассуждают? Плевать на то, что там бубнят старики. Они ведь отстали от жизни и не понимают современную молодежь. Ну, объявят выговор. И что с того? Отряхнулся — и порядок. Уволят? Перейдете на другой завод. Ерунда! Да и в конце концов разве нет таких, кто нигде не работает? Воруют, срывают у людей часы с рук.
Крускоп пододвинул Липсту стул.
— Присядьте, — сказал он. — Потолкуем. Вы, как видно, не очень торопитесь. И правильно делаете. Все равно кто-нибудь уже работает на вашем месте. Вы извините нас, но, увы, весь цех не мог ждать, пока товарищ Тилцен соизволит пожаловать на работу. Конвейер мы все-таки запустили… A-а, на водичку поглядываете! Попейте, попейте! Не стесняйтесь! Вчера вам не было стыдно хлестать водку, а сегодня воды попить стесняетесь.
Липст чувствовал себя так, будто его вытащили из смрадного болота, когда не хочется шевелиться, чтобы промокшая в вонючей жиже одежда не прикасалась к телу. Отдельные уколы совести уже давно превратились в сплошную тупую боль. Он презирал и клял себя на чем свет стоит. И все же колючее ехидство мастера постепенно будило в Липсте дух противоречия. В нем закипала злость. Липст заслужил наказание, но за что его так мучают и унижают? Разве это справедливо? Разве другие имеют право смеяться, когда сам он чуть не плачет?
Во многом Крускоп прав, но все же он недобрый человек.
— Ну, хорошо, — сказал Липст, когда мастер выговорился до конца. — Что мне теперь будет?
— Что будет? — удивился Крускоп. — Да разве кто-нибудь смеет вас наказывать? Хе! Считайте, что официально вам объявлен первый выговор. И продолжайте в том же духе…
Липст направился к выходу.
— Да, чуть не забыл, — добавил мастер, — скажите спасибо Сперлиню. Из-за вас этот ненормальный работает за двоих.
Липст вышел из конторки мастера и, не подымая глаз, пошел к рабочему месту. Большинство не обратило внимания на его появление — мало ли тут ходит всяких, — лишь Циекуринь криво усмехнулась да Робис погрозил пальцем.
В цехе стояла сонливая атмосфера утра понедельника. Люди по-настоящему еще не втянулись в обычный ритм, работали вяло.
— Ну вот, порядок! — радостно воскликнул Угис. — Я же сказал, что ты придешь! Когда человек живет так далеко, все может случиться.
— Спасибо, Угис.
— Не за что. Это было для меня хорошей тренировкой. Теперь попробовать бы сразу на трех операциях. Сегодня я и сам чуть не опоздал. Трамвая долго не было. А потом подошел битком набитый, еле влез.
Липст молча принялся за работу. Рядом с ним тихо ворковала глубоким грудным голосом Клара Циекуринь:
— Не стоит, милый, спешить…
— Что ты вчера делал? — спросил Угис, моргая белесыми ресницами и внимательно изучая страдальческое лицо Липста.
Липст угрюмо отмахнулся:
— Скотина я, Угис… Надрался. Все пропил…
— И потому сегодня на работу опоздал?
— Сказал ведь: я скотина.
— Меня интересует только один вопрос. Ты хотел напиться?
— Нет! Вышло по-дурацки.
— Вот это хуже! Будь у тебя желание напиться, дело было бы не таким скверным. А теперь ясно — у тебя нет силы воли.
— Факт, нету.
— И потому ты заслужил наказание… Ладно. В наказание тебе я сегодня оставлю себя без обеда. Я купил очень вкусные булочки, но есть их не стану. Это китайский прием. Готов поспорить: ты будешь переживать. Наказание пойдет тебе на пользу.
— Не валяй дурака, Угис!
Угис сама серьезность.
— Я ничуть не валяю дурака, — сказал он. — К главному наказанию еще дополнение: до вечера я с тобой не разговариваю. Мне надо сказать тебе одну важную вещь, но я потерплю…
Это были последние слова Угиса. Потом он молчал как рыба. Липст испробовал все способы разговорить друга. Напрасно — Угис не отвечал.
Дальше был кромешный ад. Все превратилось в сплошные мучения: стоять, поднимать руки, смотреть на безмолвного Угиса, слушать, как поет Клара. Мясорубка морального похмелья безжалостно кромсала Липста самыми острыми ножами. Будь Угис человеком, так можно бы отвести душу, и Липсту не пришлось бы столько думать о случившемся. Сперлинь молчит, и унылые мысли Липста, словно стреноженные кони в ночном, топчутся на одном месте.
