Конечно, в жизни у меня были другие женщины, но наверно, я искал подобия - во внешнем, в характере. Эти глаза, чарующий голос, в нём, в улыбке детское, милое - я не нашёл таких больше нигде. В грустную минуту мы встретились у постели Адриана, нашего "председателя", нашего брата, потом на его похоронах. За поминальным столом мы сидели друг против друга. Взглядом заплаканных глаз она искала поддержки - ведь я был старый, старинный друг...
Я пережил всех близких и остался один - последний из внуков "Серапионовых братьев". Судьба назначила мне эту участь. Сейчас я уже не знаю, жива ли она, наши отношения прервались. У неё - сын, внуки, у меня - никого.
Всё-таки были чудесные дни. Воистину мы были братья - мы любили друг друга. В комнате брата Адриана, где мы собирались, были стол, кровать, книжные полки. На стене иконописный образ святомученика Серапиона, портрет Гофмана, которые брат Владимир заказывал у знакомого художника. Широкое окно открывало вид на двор и зелёные грядки. Два или три яблоневых деревца, цветы дополняли скромный пейзаж. На участке и дальше за ним - редкие сосны. Тихая, безлюдная улица с такими же домиками зарастала травой.
Заседания по установившемуся обычаю открывал брат Адриан, объявляя докладчика и тему. Светлана и Люба иногда посещали наши обсуждения, внимательно слушали выступавших. Светлана потом говорила: "Какие умные наши мужчины!"
Последние обсуждения мы проводили вдвоём: брат Адриан и я. Адриан был уже болен. Он полулежал на тахте, положив под голову подушку. В доме теперь жили он и Марина, жена. Дети их, сын и дочь, переселились в Москву.
Это была просто беседа двух стариков, которые одинаково понимали жизнь. В нынешние времена, после того, как власть в стране переменилась, положение общества "Внуков Серапионовых братьев" также изменилось. То, что в прежнее время грозило ГУЛАГом и прочими карами, теперь было возможно для обсуждения открыто и безопасно.
Талант получил возможность проявить себя во всей доступной ему полноте. И мы спрашивали себя: где же они, новые Толстые, Чеховы, Бунины? И кстати вспоминали, что полное собрание сочинений Бунина, о котором так страдала интеллигенция в советское время, продаётся в лучшем книжном магазине Москвы - уценённое, за полцены, и никто его не берёт.
Не только старость, а больше болезнь положила свою тяжёлую печать на нашего "председателя". Он весь был седой, круглое, когда-то молодое, лицо утратило свежесть, поблекло, щёки опали, ввалились глаза. Добрый свет их затуманивали печаль и страданье.
- Брат, - обратился он ко мне с выступившей на ресницах слезой, - мы прожили добрую жизнь... это было настоящее, дружеское... нет, любовное общение... ведь мы любили друг друга... вот настоящее счастье... Мы мечтали о свободе для искусства, для народа... Теперь, кажется, её уже так много, что она перестала быть необходимой... Ты остаёшься один - последний из нашего братства...
К горлу у меня подступил комок.
Сознавая своё положение, он просил меня взять к себе образ Серапиона и портрет Гофмана, но я отказался. Они, образ святомченика и портрет писателя, должны оставаться здесь - навсегда. Они перейдут наследникам, и может это будет что-нибудь значить для них.
Слабеющей рукой брат Адриан выразил мне свою благодарность.
- Спасибо, брат, - прошептал он ...
Его навещали дети, внуки, приезжала Светлана. Она была и на похоронах, и на поминках. Это была последняя наша встреча. В сущности это было прощанье. Мы были уже старики. Не было уже Любы, ничто больше не соединяло нас... Только память...
В прежнее время я старался попасть на каждый спектакль, где играла она. Её исполнение в чеховских пьесах трогало душу. "Дядя Ваня", "Три сестры", "Вишнёвый сад". Чехов был её писатель. Я сказал ей об этом, когда на следующий день после похорон провожал её на станцию.
- Ты смотрел мои спектакли? - удивлённо, с сомнением, глянула она.
- Да, почти все...
- Ты?.. - она остановилась, сквозь недоверчивую улыбку заблестела слеза. - Ты... бедный?..
- Нет, не надо... - остановил я её, - это будет больно ему... там...
На платформе мы обнялись. Она поцеловала меня... Как изменилась она!.. Как изменились мы...
Я снова погружался в воспоминания тех дней, когда дома у нас с нами была она и мы слушали интересную книжку, которую читала наша мать. Наверное это был Жюль Верн. Рядом бесшумная бабушка вязала свой носок. Не было с нами нашего отца, он не вернулся с войны.
Был сентябрь, был сорок пятый год. Война уже закончилась. И уже тогда начиналась наша дружба. Светлана и Люба были неразлучны с тех пор и всю жизнь. А я - каждую минуту думал о ней.
Умерли все, кто тогда были ещё нестары: наша мать, родители Светланы и Адриана. Умер брат Владимир, талантливый литературовед и писатель, замечательный рассказчик. Давно, от руки злодея погиб любимый нами брат Александр. Умер и Адриан. Братства "Внуков Серапионовых братьев" не стало.
