Отец леди Кресси Армстронг уже смирился с тем, что его интеллектуалка дочь никогда не выйдет замуж. Да и нужен ли ей муж, если наука — то единственное, что интересует Кресси. Когда-то мастерски выполненные портреты рокового красавца Джованни ди Маттео были настолько вдохновляющи, что вошли в моду, но потом работы разочаровавшегося художника стали всего лишь техничны. Правда, до тех пор, пока он не встретил Кресси… Манящая, умная и все же неуверенная, Кресси именно та, чье лицо и тело он мечтает запечатлеть на холсте. В закрытом, интимном мире его студии в Джованни вновь пробуждается вдохновение, заражающее страстью Крессиду. Но смогут ли сосуществовать и обрести себя две личности столь противоречивых миров, когда сталкиваются наука с искусством, логика с инстинктом, правда с красотой, долг со свободой…
Посвящается Арианне, оказавшей мне огромную помощь во всем, что касается Италии и итальянского. Любые ошибки можно отнести только на мои счет. Тысячу раз спасибо!
— Так чудесно. Настоящий шедевр, — произнес сэр Ромни Кэрн, глядя на полотно, с которого сняли покрывало. Он радостно потирал мясистые руки, пальцы которых напоминали сочные колбаски. — Это просто великолепно. Я бы сказал, что он изобразил меня с лучшей стороны. Как ты думаешь, любовь моя?
— Ты совершенно прав, мой дорогой, — согласно откликнулась его супруга. — Я бы даже сказала, он изобразил тебя лучше и солиднее, чем ты выглядишь во плоти, если такое вообще возможно.
Сэр Ромни не мог пожаловаться на худосочие или заметный недостаток скромности. Поэтому румяней, густо покрывший его и так багровое и обрюзгшее лицо, можно было, скорее всего, отнести на счет неумеренных возлияний минувшим вечером. Волнующе шурша корсетом, леди Кэрн обратилась к художнику, воплотившему ее мужа на полотне.
— Синьор, ваша репутация гения вполне заслуженна, — изрекла она, самодовольно посмеиваясь и жеманно хлопая ресницами.
Она явно, к тому же в присутствии собственного мужа, намекала, что небезразлична к художнику. Неужели она утратила стыд? Джованни ди Маттео вздохнул. Почему женщины не первой молодости считают своим долгом заигрывать с ним? И вообще, почему женщины, независимо от возраста, вешаются ему на шею? Он чуть заметно поклонился, сгорая от желания уйти отсюда:
— Миледи, я просто стараюсь максимально раскрыть предложенный сюжет.
Его беспокоило то обстоятельство, что ложь столь непринужденна. Баронет, грубовато-добродушный мужчина, интересы которого начинались и заканчивались выращиванием хмеля, демонстрировал энциклопедические знания в этой области в течение нескольких сеансов, пока позировал, держа в руках «Богатство народов» Адама Смита[1]. Он откровенно признался, что прежде не только не читал этот пухлый том, но даже не удосужился открыть его. Библиотеку, послужившую фоном для портрета, составляли из разрозненных книг, и Джованни был готов биться об заклад, что к ним не прикасались с тех пор, как они оказались в этом старинном доме, также приобретенном недавно, сразу после того, как сэра Ромни возвели в звание пэра.
Джованни разглядывал покрытое лаком полотно критическим взором, чего совсем не хватало его клиентам. С точки зрения техники портрет был выполнен в высшей степени профессионально. Идеальный свет, углы, положение объекта внутри композиции. Сэр Ромни был написан в такой позе, чтобы его внушительные габариты не бросались в глаза, а профиль не казался столь невыразительным. Все в этом портрете было доведено до совершенства. Клиенты говорили, что художник добился отличного сходства. Они всегда так говорили. Да так оно и было, ведь баронета написали точно таким, каким он сам хотел себя видеть.
Ремесло Джованни предполагало умение создавать иллюзию властности или богатства, чувственности или наивности, очарования или ума. Словом, все, что желал клиент. В этом тоже заключалась своего рода красота. Именно столь изысканных, приукрашенных портретов клиенты ожидали от Джованни ди Маттео. Отсюда и успех художника, именно по этой причине он приобрел популярность. Однако, достигнув вершины славы после десяти лет работы в Англии, ставшей его второй родиной, Джованни смотрел на полотно с отвращением и чувствовал себя неудачником.
Так бывало не всегда. Было время, когда чистое полотно наполняло его волнением, и он, завершив работу, чувствовал себя окрыленным, а не опустошенным и обессиленным. Искусство и эротика. В те дни он прославлял одно с помощью другого. И то и другое представляло собой такую же иллюзию, что и картины, которые он сейчас писал, чтобы заработать себе на жизнь. Искусство и эротика. Для него и то и другое находилось в состоянии сложного единства. Он бросил писать эротические сюжеты, и сейчас искусство оставляло в его душе ощущение холода и пустоты.
— Ну вот, синьор, осталось… гм… последнее неизбежное действо. — Сэр Ромни протянул Джованни кожаный кошелек так, как преступник дает взятку свидетелю.
— Grazie[2]. — Художник опустил кошелек с гонораром в карман фрака. Его забавляло то обстоятельство, что множество клиентов находили акт вознаграждения неприятным, не хотели видеть связь между картиной и коммерцией, ведь красота цены не имеет.
Художник отказался от бокала с вкусной мадерой, настойчиво предлагаемого леди Кэрн, пожал руку сэру Ромни и распрощался с супружеской парой. На следующий день его ждала встреча в Лондоне. Придется написать еще один портрет. Его дожидалось еще одно чистое полотно, которое предстояло наполнить содержанием. Предстоит ублажить самолюбие еще одного клиента. «И положить в свои сундуки новую кучку золота», — напомнил он себе. Как-никак в этом и заключался смысл его работы.
