– А, может, он еще повыше твоего генерала будет? – не унимался мясник. – Его в коронацию, сказывают, сам государь в гости к себе вызывал… А не то что! Сочинителев твоих к царю тоже не очень пустят… А у его прозвища-то какая: Пушкин! Его отец, сказывают, ба-альшой вояка был, турок чехвостил так, что куды ты годисси!.. Потому и почет ему от Москвы такой: гляди, что карет-то понаехало!.. И паникадил большой зажгли… И нешто к сочинителю приставят столько полиции?.. Фря, право, фря!..
– А я вот все дивлюся, почему это нас в церкву не пущают?.. – сказала миловидная мещаночка. – Чай не съедим…
– А, может, тебя и в гости еще попросить? – оборвал и ее мясник.
– Нет, а что ни говори, ребята, а не ндравится он чтой-то мне, – решительно проговорила салопница с морщинистым личиком. – Гляди, гляди, как оскаляется… Тьфу!
Пушкин старался не торопиться, не волноваться, не быть ridicule. Шутя с приятелями, он направился в храм. Сомнения и всякие раздирательства в нем кончились, и, весь с иголочки новый, сияющий, он весело скалил свои белые зубы, но при входе, сняв свою циммермановскую шляпу, он сделал солидное лицо. Навстречу ему засияли сдержанные улыбки, которые как бы говорили: «ай-да, Александр Сергеич! Ну, не ожидали, брат!..» Не успел он обменяться шепотом и несколькими фразами, как снова послышался глухой рокот колес и из золоченной, с большими хрустальными стеклами кареты белым, благоухающим облаком появилась Наташа.
– У-у, это вот так краля, мать чясная!.. – послышалось в толпе. – Знать, недаром ему такую прозвищу царь дал: Пушкин! Эван какой кусок отхватил!.. Ай-да Пушкин!.. А приданого, чай, милиены… Гляди, робя: башмаки, и те белые, право слово!.. Гляди, гляди, и он выскочил!.. Ну а с ей рядом он никуды, в подметки не гожается… И сичас же под ручку: с нашим полным уважением, сударыня… Эх, хошь бы денек так пожить!..
– Еще чего захотела?! – обиженно возразил пунцовый мясник. – Губа-то знать не дура…
В раскрытые двери вырвалось стройное пение хора. Невеста скрылась уже в храм, а на паперти Григоров с супругой заспорил с полицией о пропуске. Он ссылался на свою дружбу с женихом, но полицейские упорствовали: «Ежели бы как чесь-чесью, по-хорошему, может, они его и пропустили бы, а раз фон-барона из себя строит, то извините, господин: никак невозможно… Потому нам приказ такой… Извольте отойтить в сторонку…» Григорову было стыдно перед женой такого унижения, но делать было нечего: московская полиция-то тоже зубаста… И Григоров, ворча сквозь зубы, должен был отойти в сторонку.
Началось венчание. Сперва все, в особенности женщины, не только внимательно, но жадно следили за каждой мелочью обряда и в особенности поведения новобрачных, а потом стали перешептываться.
– Он с ней рядом, как Вулкан с Венерой…
– Вот будет удивительно, если он будет хорошим мужем! Ну, никто этого и не ждет… А о ней сожаление общее…
– Да, сомнительно… Быть ей леди Байрон непременно!
– А хороша… Божественно хороша!.. Ведь в другой эта ее легкая косина была бы порок, а в ней и это только подчеркивает ее красоту еще ярче…
– C’est une beauté classique…[39]
– Вяземский говорит, что скорее romantique…[40]
– Но по лицу Натальи Ивановны не скажешь, чтобы она была в большом восхищении…
– А князь Григорий находит ее все же немножко vache[41], – тихонько пустил один.
– Да, игры, конечно, в ней не будет… – шепнул другой с видом знатока.
– Ну, этого предсказать никогда нельзя! – усомнился деловито третий.
– А вот увидите! – упрямо сказал знаток.
Мужчины зафыркали: как увидите?! Каким образом?! Дамы, видя их попытки задушить невольный смех, шаловливо-строго грозили им пальчиком: polissons![42]
– Ай!
При обмене колец пушкинское упало на пол и покатилось. Павел Вяземский, маленький сын князя, напомаженный, накрахмаленный, торжественный, – он играл на свадьбе роль иконофора, – торопливо поднял кольцо. Пушкин был смущен: не только неловкость, но и дурное предзнаменование… И он толкнул локтем аналой и свалил крест и евангелие. Он побледнел: нехороши приметы…
– А теперь поцелуйтесь…
Наташа, краснея, – и за поцелуй свой, и за малый рост мужа, к которому она должна была нагнуться, – поджимая губы, скорее приложилась к нему, чем поцеловала, и все же вся содрогнулась.
– Но она божественна! – таяли мужчины и в глазах их бегали циничные мысли и представления.
Душистым, сияющим кольцом все окружили новобрачных, торопясь принести им поздравления. Пушкин и Наташа сдержанно сияли: хорошо было и то, что всякая неопределенность кончилась…
– Merci, chère madame! Oh, merci, prince… Je vous remercie, madame la comtesse…[43]
– Но как она хороша, как хороша!
Блестящее шествие, прилично шаркая ногами, поплыло к выходу. Полиция строго теснила любопытных. Григоров издали помахал Пушкину рукой.
– Но что же ты не вошел, друг мой?
– Да фараоны не пустили!..
Пушкин ответил ему улыбкой, но позвать на обед не решился: все-таки бурбонист. Но Григоров был доволен и тем, что на глазах у всех поговорил с самим Пушкиным…
– Ты заходи непременно…
– Непременно, непременно… Конечно!
