На аэродром в Низино я добрался на попутной полуторке. Дорога после Стрельны почти до самого Петергофа находилась под артиллерийским обстрелом. Несколько поврежденных машин стояли на обочинах и прямо на дороге. Возле них суетились люди - военные и гражданские.
Наш шофер гнал полуторку на предельной скорости. В кузове машины было пять человек. Мы держались друг за друга и за кабину, чтобы не вылететь за борт. Болела раненая нога. Ниже колена через бинт начала просачиваться кровь. Шофер подвез меня прямо к санитарной части авиабазы. Остановил машину и улыбаясь сказал: "Ну вот, товарищ лейтенант, и проскочили, идите перевяжитесь, наверное, все бинты от тряски сползли".
С помощью спутников я вылез из кузова и, едва переставляя правую ногу, пошел в санчасть. Ожидая перевязки, я узнал, что рядом в комнате лежит раненный в левое плечо летчик нашей эскадрильи лейтенант Федор Зотов. Я зашел к нему, и он рассказал мне о событиях, происходивших после моего ранения.
Эскадрилья в последних боях понесла тяжелые потери. В двух отрядах, в которых к началу войны было двадцать шесть самолетов И-16, осталось девять. Два поврежденных самолета стоят в мастерских на аэродроме, но ремонтировать их некому.
Утром эскадрилья перелетела в Новую Ладогу. Ее увел новый командир, Герой Советского Союза майор Денисов.
Из оставшегося технического состава эскадрильи и авиабазы сформировано две стрелковые роты. Они сейчас заняли оборону у аэродрома. Противник в пяти километрах южнее. Все техническое имущество отправляют в Петергоф для перевозки его водой на Лисий Нос и потом на другие аэродромы под Ленинградом. Ночью или завтра утром заберут раненых.
Новости тяжелые, что и говорить! Нужно возвращаться в Ленинград и оттуда добираться до Новой Ладоги попутными самолетами.
Когда мне делали перевязку, в санчасть привезли еще двоих раненых. Они ехали в Ленинград и перед самой Стрельной попали под огонь немецких автоматчиков. Дорога перерезана, и бои идут на берегу Финского залива.
Выходило, что пути в Ленинград нет. А тут, как назло, нога моя распухла, ботинок надеть нельзя.
Натянув на правую ногу большую калошу, найденную у раненых, я пошел на вещевой склад, где грузили имущество на ЗИС-5, и встретил там младшего воентехника Шепилова, руководившего погрузкой имущества. Он осторожно обнял меня (видел на шее перевязку) и быстро подобрал мне летное обмундирование: меховой шлем, поношенный кожаный реглан, новые кожаные брюки, сапоги 44-го размера, теплое белье, шерстяной свитер и даже планшет.
- Эх, да еще бы хоть какой-нибудь самолет, Василий Терентьевич, к этому обмундированию, - сказал я ему.
Он о чем-то задумался, молчал. Потом попросил часик подождать его здесь и побежал куда-то.
Через час-полтора вернулся с двумя мотористами из нашей эскадрильи и сказал, что, если аэродром еще сутки продержится, будут восстановлены два поврежденных И-16 - они стоят в ангаре. Только вот пулеметы с них сняли. Оружейники сделали специальные приспособления и превратили "шкасы" в наземные огневые точки.
Шепилов поручил погрузку и отправку имущества кому-то из младших командиров, послал одного моториста в стрелковые роты позвать на помощь людей и быстро ушел.
Я, уже одетый по-летному, вернулся в санчасть, рассказал Зотову о затее Шепилова и спросил, сможет ли он лететь. Федя обрадованно ответил:
- Одной рукой буду управлять - был бы самолет! Только вот не знаю, где наш аэродром.
- Ладно, Федя, если отремонтируют - долетим. Я ведь из Ладоги, знаю там каждый куст - не только аэродром.
Весть о том, что Петергоф отрезан от Ленинграда, быстро разнеслась по аэродрому. Оставшиеся заработали с утроенной силой, спешили вывезти все, что еще было возможно.
Зотову сделали перевязку, и часов в десять вечера мы пошли к самолетам. На южной стороне аэродрома шла сильная ружейно-пулеметная перестрелка. Часто рвались мины. Мы, конечно, особенно четко отличали очереди из родного нам пулемета "шкас": он давал 1800 выстрелов в минуту. Это был единственный в мире авиационный пулемет, имевший такую скорострельность.
В ангаре при свете переносных ламп работали человек пятнадцать механиков, прибористов, электриков. Всех их отпустили из рот для подготовки самолетов.
В шесть часов утра техник Шепилов опробовал работу моторов. Заправили бензиновые баки. Все готово к вылету. Утром был туман, который, видимо, препятствовал немецкой пехоте. После захвата южной части аэродрома враг медлил, боялся продвигаться дальше вслепую.
У самолетов в ангаре остались Шепилов и с ним моторист, остальные печально попрощались с нами и ушли в роты.
Вчетвером мы прождали до восьми часов утра, пока не начал рассеиваться туман. Видимость увеличилась до километра.
- Ну, Федя, надеваем парашюты и будем взлетать напрямую, через головы немцев.
Моторист подал нам надувные резиновые спасательные пояса.
- Возьмите, мало ли что...
Мы надели пояса и парашюты. Я попросил моториста затянуть потуже бечевкой сапоги повыше ступни: правый сапог, несмотря на теплые носки и байковые портянки, был все же очень велик - болтался на ноге.
