Я написал о Сесаре Терсо этот маленький рассказ потому, что знал его и дружил с ним. Наверное, у каждого угнетенного народа должен быть свой Робин Гуд. Когда люди, которых долго притесняли, помнят таких героев, как Сесар Терсо, легенда становится действенным оружием. Я уверен, среди филиппинцев в Америке появится герой, подобный Сесару Терсо, но это будет умный, образованный, добрый человек, верящий в прекрасную мечту о лучшей Америке...
Впервые я увидел смерть совсем маленьким, в деревушке, в которой я родился. Стояла прохладная летняя ночь, небо было ясное, безоблачное, лунный свет серебрил поля поспевающего риса. Высунувшись из окна, я прислушивался к любовным серенадам лесных птиц, распевавших поблизости, в кронах высоких деревьев, как вдруг раздался душераздирающий крик моей матери из темного угла хижины, где она лежала уже несколько дней, потому что была беременна. Я кинулся к ней узнать, что случилось, но бабушка, стрелой метнувшаяся откуда-то в тусклом свете свечи, схватила меня и прижала к теплым складкам своей хлопчатобумажной юбки.
Моя мать корчилась от боли и неистово отбивалась от старухи, хлопотавшей возле нее. Когда наконец родился ребенок и его обмыли, я увидел, что у матери изо рта идет пена, и она медленно затихает. Она открыла глаза, пытаясь разглядеть меня в полутьме, как будто хотела сказать мне что-то важное. Но потом глаза ее закрылись, и она застыла в неподвижности.
Бабушка увела меня в поле позади дома, и мы молча сидели с ней под поникшими стеблями риса, не ведая времени. В какой-то момент, отводя в сторону тяжелый колос, щекотавший мне шею, я взглянул вверх и увидел тень маленькой птички, которую преследовала огромная летучая мышь. Птичка исчезла где-то на грани тьмы и лунного света, возвестив пронзительным криком, что там, во тьме, ее настигла летучая мышь, но я уже не видел этого. Я думал о том, что моя мать только что умерла, а новорожденный брат занял ее место. Эти мысли вселили в меня ужас, и когда бабушка стала звать меня обратно домой, я залился слезами и так крепко вцепился в пучок стеблей, что она не могла меня оторвать от них. Потом на поле пришел отец, взял меня осторожно на руки, и я изо всех сил ухватился за него, потому что только он один в целом мире мог унять мою боль и защитить меня.
Я никак не мог понять, почему моя мать должна была умереть, а мой брат жить вместо нее. Меня пугали эти мысли о жизни и смерти. И я чувствовал, что маленький брат, принесший в мою жизнь эту страшную боль, отныне навсегда останется для меня чужим. Такой была моя первая встреча со смертью, и она произвела на меня неизгладимое впечатление. И много лет спустя я не могу забыть раздирающих душу предсмертных стонов матери.
Во второй раз я столкнулся со смертью, когда мне минуло десять лет. Мы с отцом пахали как-то в мае месяце. Весь день лил сильный дождь, и наш единственный карабао устал и начал артачиться. С этим буйволом мы выросли вместе, как братья. Он был моим постоянным спутником в полях и на холмах, за деревней — везде, где рос рис. Отец, добрый и мягкий человек, вдруг стал бить его с неистовой яростью. Как сейчас помню, раздался страшный удар грома, и я увидел в восточной части неба широкую арку исчезающей радуги. И тут-то отец и принялся безжалостно лупить карабао. Буйвол неожиданно выпрыгнул из наполненной грязью борозды, понесся как бешеный поперек поля, и плуг разлетелся на куски, зацепившись за ствол поваленного дерева. Отец выхватил свой боло26 и бросился вдогонку за буйволом. Острое стальное лезвие блестело в косых струях дождя. На краю глубокой ямы, где мы обыкновенно сжигали поваленные деревья и выкорчеванные огромные пни, карабао остановился и оглянулся назад. Видно, почуяв, что гнев отца не остыл, он в страхе плюхнулся в яму. На мгновение я окаменел, а потом помчался не разбирая дороги к яме.
Отец уже спустился вниз и глядел на карабао со слезами на глазах. Я не знаю, плакал ли он от горя или от бессильной ярости. Я тоже влез в яму вслед за отцом и увидел, как крупные капли пота, стекая с его лба, мешались со слезами и капали на промокшую от дождя ветхую одежду. У буйвола оказались сломаны все четыре ноги, и он дрожал и дергался на дне ямы. Когда отец поднял боло, чтобы вонзить его в тело животного, я отвернулся, уткнувшись мокрым от слез лицом в мягкую стену ямы. Но я слышал, как, нанося ножом удары, отец ругался и проклинал проливной дождь. Когда я обернулся, голова буйвола была уже полностью отделена от тела, и теплая кровь вытекала из его туловища, образуя у нас под ногами красную лужу. Мне хотелось броситься на отца с кулаками, но я его боялся и любил. Я выбрался наверх и побежал к дому сквозь слепящие струи дождя.
