Я снова склонился над побегами гороха, но вопрос Криспина не давал мне покоя. Вся моя жизнь представлялась мне широким проспектом, по которому я шел, открывая для себя новые земли. Оторвавшись на минуту от работы, я посмотрел на далекие горы и почти реально ощутил, что где-то там пролегла дорога, которая приведет некоторых из нас к несомненному исполнению желаний.
Вечером по пути в наш маленький домишко Криспин был молчалив. Он сидел на заднем сиденье, подперев подбородок сжатыми кулаками. Взгляд его витал где-то далеко. Остальные из нашей артели, не обращая на него внимания, громко переговаривались между собой, точно мальчишки, сбежавшие из дома. Когда мы прибыли на место, Криспин первым спрыгнул на землю. Он сразу же уселся за обеденный стол, но ел мало и словно нехотя. Потом, ни слова не говоря, скрылся в своей комнате и затворил за собой дверь. Было слышно, как он допоздна ходил из угла в угол.
На следующий день мы не работали. Криспин зашел ко мне и поднял меня с постели. Я подошел к маленькому окошку и выглянул наружу. В воздухе висел легкий туман. В полночь, когда я крепко спал, прошел дождь. Капли воды еще сверкали на листьях перечных деревьев. Во дворе валялись колосья риса; отмытая дождем дорога, которая вела в город, блестела в лучах неяркого утреннего солнца.
— Давай сходим в город, — предложил Криспин.
Я посмотрел на него. Что-то новое появилось в его лице. Вероятно, у него созрело какое-то решение. Я сходил в ванную, помылся и привел себя в порядок. За завтраком Криспин не был так невозмутим, как накануне вечером. Ел, как мы все, жадно и торопливо, словно куда-то очень спешил. После завтрака мы вместе отправились в город. Там он вначале остановился перед книжной лавкой и стал читать названия книг, шевеля губами. Постоял зачем-то перед зданием театра. Потом уговорил меня сходить с ним в публичную библиотеку. Но не настаивал на том, чтобы я вошел вместе с ним внутрь, а позволил мне подождать на улице. Я уселся на цементных ступенях и стал наблюдать за черными дроздами, скакавшими по ухоженному газону, склевывая маленькими клювами червяков и мелкие семена.
Когда Криспин вышел из библиотеки, карманы его оттопыривались от книг. Он читал какую-то писульку, нацарапанную его корявым почерком на клочке дешевой бумаги. Лицо Криспина светилось радостью открытия. Он сунул бумажку в шляпу и молча зашагал рядом со мной. Мы прошли квартала три, как вдруг он остановился и снова принялся читать свою писульку. Потом подвел меня к небольшой типографии на противоположной стороне улицы, где печатался дневной выпуск городской газеты. Прижав нос к стеклу, он покачивался на каблуках и смотрел, не отрываясь, в окно. Наконец он взял меня под руку, и мы отправились назад к нашему домишке. Там мы расстались, потому что он пошел прямо к себе и опять закрылся, а я поспешил в бильярдную в двух кварталах от нас, где собиралось большинство сезонников, когда не было работы. Я сыграл партию в пул22 и проиграл; понаблюдал за игрой в карты, теша себя надеждой, что до драки дело не дойдет, а когда настало обеденное время, пошел домой.
Криспин все еще мерил шагами свою комнату. В тот вечер я пораньше улегся спать, потому что на следующий день нужно было ни свет ни заря вставать на работу. Но в полночь, когда меня наконец сморил сон, в мою комнату ворвался Криспин.
— Порядок! Решено! — заорал он.
— Что решено? — испуганно спросил я, вскакивая с постели и тряся его за плечи. Я подумал, что случилось какое-то несчастье. — В чем дело, Криспин?
— Все, я решил стать американцем, — взволнованно заявил он. — Решено!
— А как это тебе удастся? — спросил я, глядя на его темнокожее лицо и расплюснутый нос. — Каким образом ты собираешься совершить это чудесное превращение?
— Да очень просто, — проговорил он с вызовом. — Проще некуда. Ты обратил внимание на типографию, возле которой мы вчера останавливались?
— Ну, обратил. Да только, что в ней интересного? На что она мне сдалась?
Криспин гордо приосанился и торжественно провозгласил:
— Я стану издателем!
Его голос звучал величественно, в полумраке комнаты он показался мне выше ростом. Словно это вовсе и не был тщедушный коротышка Криспин Балисон, которого неделю назад я ходил встречать на автобусную станцию. Передо мной стоял не маленький, насмерть перепуганный иммигрант, с трудом говорящий по-английски, а рослый, уверенный в себе американец. Казалось, он обладал энергией и пронырливостью вездесущего американского газетчика, способного раскопать любое темное дело.
— Но ты дотянул всего-навсего до четвертого класса в своей деревне, — сказал я, подтрунивая над ним. — Я думаю, что для издателя требуется образование получше.
— Ты видел книги, которые я взял в библиотеке?
— Видел у тебя в руках какие-то две книжки, но даже не знаю, как они называются.
— Так вот. Этих двух книг вполне достаточно, — объяснил он доверительным тоном. — Одна из них о самом рэкете, а другая — о человеке, который первым им занялся. Я стану редактором и издателем, все в одном лице. А грамматика — дело десятое. Это придет позже само собой.
