Ах, если б я любила тебя по-настоящему, то, отыскав, выследив и увидев, чем ты стал, исчезла бы никому не ведомая и неотомщенная, но без горечи в душе. Ибо я узрела человека, который бросил вызов небесам. Я видела его в стенаниях, и в посте, и в молитвах, и на жестком ложе, и во власянице. И я видела его в неземном экстазе. Посмело бы хоть одно божье создание помешать его подвижничеству? Но поскольку любила я не тебя, а свою гордость, ничто не могло меня удержать: я хотела, чтобы тебя развенчали, чтобы тебя освистали, чтобы тебя выкинули прочь и я могла тебя унести, как если бы ты весил не больше лепешки, купленной на базаре, или был моей живой собственностью с моим клеймом.
Боги творят законы, и боги суть закон, сказал ты мне, но если бы они были только этим, они были бы ничтожнее людей, которые знают, как соединить закон с милосердием и правила с исключением. Ибо следовать лишь букве закона, как я это делала,— это не правосудие, а злобная мстительность. И поэтому я прошу у тебя прощения, господин мой епископ, за то, что именем закона провозгласила тебя собственностью, вместо того, чтобы именем милосердия назвать своей любовью.
Но он ответил ей:
— Я был только орудием божьим, дабы ты прозрела, Херонима,— гребнем, и щеткой, и зеркалом в руке всевышнего, чтобы душа твоя засияла так же ярко, как твоя красота.
Но она ответила ему:
— Я устала от моей красоты, ибо она породила мою гордость, и плоть моя ранит меня более, чем власяница. И теперь я думаю, что нет страшней проклятия, чем быть обреченной навсегда оставаться юной и прекрасной. Кто освободит меня от оков мирской суеты?
Заколебавшись на миг, архиепископ снова заговорил о доме для тех, кто удалился от мира.
И она, повторяя, как эхо, свои слова, ответила ему, смеясь:
— Херонима в монастыре?
— Так что же будет с тобой?— спросил прелат.
— Позволь мне жить, как когда-то, на другом берегу от тебя. В деревне поблизости от города на восточном берегу есть пещера, куда я могу удалиться. Дай мне позволение обитать там, как раскаявшейся грешнице, как отшельнице, дабы я могла искупить свои грехи и найти свой путь к небесам.
— Дозволяю,— сказал архиепископ,— и прикажу, чтобы никто не смел тревожить тебя в твоей пещере.
— Благослови же меня, господин мой епископ,— сказала она.— И отпусти мне мои грехи.
Исповедуя ее и исповедуясь сам, архиепископ вдруг почувствовал, что стремительный поток, до тех пор бушевавший в нем, остановил свой бег; он напряженно вслушивался, ждал, когда река вновь заревет, и, не дождавшись, успокоился, и теперь ничего не видел и не слышал вокруг себя, ибо мгновение тишины выросло в целую вечность, заполненную громогласным гимном: «Я прощаю тебя, ты прощаешь меня». И только когда зазвонил колокол, архиепископ очнулся от высшего счастья всепрощения и, взглянув вокруг, увидел, что женщина исчезла, а сам он стоит на коленях в соборе и свечка его роняет на пол слезы воска.
* * *
Новый период жизни начался для архиепископа, то был период безмятежности, когда он уже не искал истинной сущности тишины, а жаждал лишь покойно и смиренно влачить свои дни где-то на грани существования,— работал без увлечения, молился без надежды, что бог снизойдет к нему, и вновь обрел маленькие человеческие радости: чашка горячего шоколада после полудня и бокал вина на ночь. Он сбросил власяницу, помирился с губернатором. Река уже не проносилась с ревом сквозь него, он был где-то на ее берегу, смотрел и выжидал.
Он знал, что это затишье всего лишь отсрочка. Скоро он вновь окунется в поток, и на этот раз навсегда, и познает: действительно ли он ад, а может быть, рай или чистилище? Душа его, устрашенная суетностью мира, бренностью человеческой плоти, устремилась в иную крайность и, потрясенная мыслью о бесконечности, дошла до святотатственного признания плоти как единственной, первородной и окончательной истины. До сих пор он метался из одной крайности в другую, думал архиепископ, но теперь он станет ждать, не торопя событий, нового откровения. Каким бы оно ни было, оно придет к нему не извне, а из него самого, такого, какой он есть, со всеми его страстями, оно будет порождено тем, чего он желал, что вызывал к жизни — это будет не свет с высоты, а свет, возгоревшийся снизу: ясный и бездымный огонь купины неопалимой.
